Советский солдат Второй мировой войны (59490)

Посмотреть архив целиком


Советский солдат Второй мировой войны


В большинстве боевых донесений Второй мировой войны на советско-германском фронте человеческий фактор в основном отсутствовал в куда большей степени, чем в любой другой предыдущей или последующей войне. Это выглядит особенно парадоксальным, учитывая беспрецедентную жестокость данной войны и катастрофические человеческие страдания с обеих сторон. Для немецкой стороны это верно в меньшей степени, в отношении же советского солдата такое явление проявлялось особенно сильно.

Массовые страдания охватывали одинаково генералов, офицеров, солдат и гражданских лиц; дань погибшими, ранеными и психологически искалеченными исчислялась десятками миллионов. Так что отсутствию у этой войны человеческого лица не следует особенно удивляться - потребовалось свыше сорока лет для того, чтобы в России вообще в хоть какой-то степени обратились к вопросу о потерях. Для возможности постановки вопроса о потерях в качестве законной темы для дискуссий понадобился крах Советского Союза. И даже сейчас эта дискуссия вращается вокруг полных чисел, которые, хотя и находятся едва ли не за пределами человеческого разумения, по-прежнему являются предметом жарких споров. И эта дискуссия даже отдаленно не касается более чем тяжкой судьбы советского солдата. У него или у нее по-прежнему нет ни человеческого лица, ни личности. *

Эта неприятная действительность отражает самую природу того государства, которому служил советский солдат. Идеологически тоталитарный Советский Союз рассматривал человека вообще как винтик в системе, важность которой намного превышала ценность людей как индивидов. Индивид страдал и приносился в жертву ради высшего блага общества, в данном случае социалистического коллектива, а коллектив, соответственно, отвечал принесенным в жертву официально санкционированной эпитафией, которая, в свою очередь, прославляла погибших и искалеченных скрывая их боль под сияющей завесой славной службы родине и партии. При доведении данной тенденции до крайности страдания отдельного индивида терялись среди бесчисленных рассказов о солдатах, бросающихся закрыть своими телами пулеметные амбразуры дотов и встать на пути у неизменно черных, со свастикой на броне, немецких танков. Почти на кальвинистский лад этот солдат оправдывал себя через свои деяния - в данном случае своим личным самопожертвованием ради партии и государства.

Конечно, в действительности политика играла намного более зловещую и циничную роль. Тоталитаризм требовал безоговорочного повиновения и идеального исполнения на всех уровнях и очень болезненно относился к неудачам. Постоянно имея на заднем плане чистки, Сталин и партия требовали жертвовать всем - от общего до частного. Вполне понятно, что при такой системе генералы и офицеры, страдая сами, стремились перекладывать всеподавляющую тяжесть этой жертвы на ряды нижестоящих. Значительное большинство генералов, как недавно заметил один русский наблюдатель:

"... были составной частью сталинской тоталитарной системы, которая рассматривала людей как всего лишь „ винтики ". Они сражались, как поется в популярной песне, по принципу „мы за ценой не постоим ". Генерал армии Н.Г. Пащенко позже писал: „В действительности, несмотря на все оправдания, смертей на войне было много. Мы встречали много военных руководителей и командиров, которые стремились достичь успеха, совершенно не считаясь с потерями"".

Бывший советский генерал П.Г. Григоренко отразил эти взгляды в своих воспоминаниях. Григоренко стал офицером

Красной Армии в начале 1930-х годов, провоевал с отличием во Второй мировой войне, а после смерти Сталина в 1953 году в конечном итоге пополнил собой ряды антисоветских критиков. В 1964 году его за эту откровенную критику и призывы к реформам лишили звания, посадили в тюрьму и упрятали в психиатрическую лечебницу. Преследуемый наряду с более знаменитым диссидентом Андреем Сахаровым, лауреатом Нобелевской премии мира, Григоренко в конце концов эмигрировал в Соединенные Штаты, где и написал воспоминания, нарисовавшие откровенную картину жизни в довоенной Красной Армии. *

Нарисованная Григоренко картина включала в себя уничтожающий анализ советского выступления в сражении на Халхин-Голе, где в августе-сентябре 1939 года советские войска под руководством Жукова разгромили японские силы, оккупировавшие спорную территорию Монголии. Хотя официальные советские отчеты о тех боях как тогда, так и сейчас хвалят Жукова и действия Красной Армии, Григоренко внес серьезные коррективы в подобный анализ, вскрыв присущие Красной Армии врожденные изъяны и показав черствое отношение командования к судьбе простого солдата:

"Но потери мы понесли огромные - прежде всего из-за неквалифицированности командования. Кроме того, сказывался характер Георгия Константиновича, который людей жалеть не умел... Человек он жестокий и мстительный, поэтому в войну я серьезно опасался попасть под его начало".

Подводя итог, Григоренко добавлял:

"Бои на Халхин-Голе были описаны довольно серьезно. Работал над этим большой коллектив офицеров, операторов из штаба фронтовой группы и Первой армейской группы [которой командовал Жуков]. Труд был исключительно деловой. В нем хорошо раскрыты недостатки в подготовке войск и офицерских кадров. Детально описаны и разобраны боевые действия. Показано использование родов войск, тыла, недостатки командования. В нем нет прямых нападок на Жукова и похвал Штерну [начальнику Жукова], но каждый прочитавший поймет, кто чего стоит".

Хотя, по словам Григоренко, доклад этот получил и "горячо одобрил" Генштаб, Жуков, после того как стал начальником Генштаба, "прочел его и отправил в архив". Григоренко добавил более сильно:

"Так книга, вскрывшая на небольшом боевом эпизоде те коренные пороки в боевой подготовке войск и офицеров, которые выявились во Второй мировой войне, оказалась упрятанной от офицерского состава. Ради сохранения собственного престижа начальники в Советском Союзе готовы на любые подлоги и обман, на нанесение любого ущерба государству и народу. А система благоприятствует этому".

Выдающийся советский военный историк А.М. Самсонов поддержал суровые оценки Лащенко и Григоренко, добавив:

"В целом Ставка Верховного Главнокомандования относилась к человеческим потерям с непростительным бездумием. Иначе никак нельзя объяснить то упрямство, с которым мы иной раз, не считаясь с потерями, повторяли фронтальные атаки маловажных стратегических пунктов вместо того, чтобы обойти их... Очевидно, Сталин считал наши человеческие ресурсы неисчерпаемыми. А дело обстояло совсем не так. В 1942 и 1943 годах мы вынуждены были призвать на фронт семнадцатилетних и тех, кому недавно исполнилось пятнадцать... * Мы извлекла из резервов сотни тысяч людей с предприятий Урала и Сибири, в том числе и многих уникальных специалистов, и одели их в солдатские шинели".

Служившие в полевых частях солдаты тоже писали, с немалым для себя риском, о зачастую черством отношении старших командиров к человеческим военным потерям. Подполковник А.К. Конененко, начальник разведки широко превозносимого 1-го гвардейского кавалерийского корпуса генерала П.А. Белова, красноречиво, но с горечью писал о пережитом им во время рейда этого кавкорпуса по немецким тылам с января по июнь 1942 года: "Сколько жертв мы понесли из-за желания командующего фронтом [Жукова] взять Вязьму!" И далее:

"Но хотя они выполнили свои задачи, Г.К. Жуков неоднократно попрекал П.А. Белова тем, что корпус не смог взять Вязьму. В своих телеграммах он постоянно демонстрировал такого рода ярость, жестокость, безжалостность и полнейшее пренебрежение к тысячам людей, их потребностям и их жизням".

Еще один послевоенный аналитик добавил свой беспристрастный анализ позиций отдельных генералов:

"Как демонстрирует анализ документов, публикаций и воспоминаний, немалое число старших командиров, включая таких хорошо известных как Г.К. Жуков, И.С. Конев, Н.Ф. Ватутин, Ф.И. Голиков, А.И. Еременко, Г.И. Кулик, С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, С.К. Тимошенко, Р.Я. Малиновский, В.Д. Соколовский, В.И. Чуйков и некоторые рангом пониже, считавшие солдат „ пушечным мясом ", воевали с максимальными потерями. С другой стороны, К.К. Рокоссовский, А.А. Гречко, А.В. Горбатов, Е.И. Петров, И.Д. Черняховский и несколько других воевали с минимальными потерями, но все же на требуемом профессиональном уровне. К несчастью, последние были в меньшинстве. Поэтому Астафьев был прав, когда заявлял: „ Мы просто не умели воевать. Мы закончили войну, не умея воевать. Мы утопили врага в своей крови и завалили его своими телами ">/.

Хотя и ясно, что горькое суждение Астафьева отражало подавленность его и всего общества из-за проигнорированных и забытых жертв, его замечания определенно запечатлели действительность и ужас начального периода войны. Другие, более официальные источники тоже отмечают безличный характер системы и писали о ее полнейшей неспособности определить масштаб человеческих жертв. Нынешний сотрудник Отдела индивидуальной регистрации безвозвратных потерь солдат и сержантов советской армии (в Центральном Архиве Министерства Обороны Российской Федерации) так описал безличные методы подсчета потерь в военное время:

"С первых дней войны из армейских полевых частей, соединений, крупных соединений и других учреждений начали поступать донесения со списками погибших, пропавших без вести и т.д. военнослужащих. Одновременно прибывали списки из медицинских учреждений тыловых районов военных округов о потерях военнослужащих, умерших от ран, болезней и других причин.

Следует добавить, что сложная военная обстановка на фронте не всегда позволяю произвести полный подсчет потерь. Их зачастую записывали количественно по акту, а не поименно. Поэтому уже с 1942 года начали вести регистрацию [потерь] военнослужащих, основанную на заявлениях родственников".

Хаотический и черствый учет советских потерь в военное время никак не улучшал той анонимности, которая окутывала существование солдата и самую его душу:

"Не забудьте, что миллионы солдат и сегодня по-прежнему остаются непогребенными, а во время перезахоронения братских могил в послевоенные годы эти подсчеты делались очень неточно. Обычно, когда раскапывали места захоронений, учитывались только трупы, лежащие наверху. Вдобавок командование на всех уровнях преуменьшаю потери... Народный Комиссариат Обороны (НКО) приказомМ 138, датированным 15 марта 1942 года, отменил хорошо известные солдатские медальоны, хотя и те охватывали далеко не всех. С15 апреля 1942 года НКО прекратил поименно регистрировать потери. Поэтому такой поименный подсчет составляет лишь примерно треть от общего числа погибших советских военных. Это разрешило списать миллионы погибших и живых с вводным примечанием „ пропавшие без вести".

Оболваненный политическими и идеологическими склонностями сталинского режима и хаотическим и мучительным ходом боев, советский солдат оставался и большей частью до сих пор остается некой безликой гранью войны. Вполне естественно, что эта безликость разрешала и даже поощряла рост и устойчивость стереотипов.


Стереотипы


Учитывая послевоенное умалчивание характера и судьбы солдата Красной Армии, было столь же естественным и неизбежным, что нам пришлось ознакомиться с этой темой через призму написанного врагами Советов. А так как в послевоенной историографии о войне преобладали именно они, то первыми портретами анонимного советского солдата жителей Запада снабдили немецкие мемуаристы. Складывающийся из их писаний образ, обусловленный идеологией, национальными ракурсами, тянущейся еще с войны застарелой ненавистью и восприятием "холодной войны", был неблагоприятным. Давая описание советских солдат в качестве "надежной основы для правильной оценки военной мощи России", главный немецкий мемуарист, генерал Ф.В. фон Меллентин, снабдил западных читателей наиболее основательным и стойким описанием солдата Красной Армии. Уточняя свое описание словами, что "ни один культурный житель Запада никогда не поймет характера и души этих азиатов, рожденных и выросших по ту сторону европейских границ", Меллентин тем не менее приложил все силы для создания внятного психологического профиля:

"Никогда нельзя заранее сказать, что предпримет русский: как правило, он шарахается из одной крайности в другую. Его натура так же необычна и сложна, как и сама эта огромная и непонятная страна. Трудно представить себе границы его терпения и выносливости, он необычайно смел и отважен, и тем не менее временами проявляет трусость... Русские очень непоследовательны: сегодня они не проявляют никакого беспокойства об обеспечении своих флангов, а завтра мысль о том, что их флангам угрожает опасность, приводит их в ужас... Возможно, все это объясняется тем, что русский не мыслит самостоятельно и не контролирует своих действий, а поступает в зависимости от своего настроения, совершенно непонятного для жителя Запада. Его индивидуальность непрочна, она легко растворяется в массе; иное дело терпеливость и выносливость - черты характера, складывавшиеся в течение многих веков страданий и лишений...

Одна из черт русского солдата - это столь непостижимое для жителя Запада полнейшее презрение, к жизни или смерти. Русского совершенно не трогает, когда он перешагивает через тела сотен своих погибших товарищей; с тем же равнодушием он хоронит своих погибших соотечественников, и с не меньшим безразличием встречает собственную смерть. Жизнь для него не представляет никакой особенной ценности: она нечто такое, что нетрудно выбросить.

С одинаковым безразличием русский солдат переносит холод и жару, муки голода и жажды. Неслыханные тяготы не оказывают никакого впечатления на его душу. У него нет никаких истинных религиозных или моральных уз, а его настроения попеременно колеблются между зверской жестокостью и искренней добротой. * В толпе он полон ненависти и необычайно жесток, один - бывает дружески настроен и великодушен. Эти качества характерны для русских I - жителей азиатской части страны, монголов, туркменов и узбеков, а также для славян, проживающих западнее Урала.

Русский солдат любит свою "матушку Россию ", поэтому он дерется за коммунистический режим, хотя, вообще говоря, он не является политическим фанатиком...

Русский остается хорошим солдатом - всюду и в любых условиях. В век атомного оружия все это может иметь очень большое значение. Одним из главных преимуществ России явится ее способность выдержать огромные разрушения и кровопролитные бои, а также возможность предъявить необыкновенно тяжелые требования к населению и действующей армии.

Проблема обеспечения войск продовольствием для русского командования имеет второстепенное значение, так как русским фактически не нужно централизованного армейского снабжения... Такая близость к природе объясняет способность русского стать как бы частью земли, буквально раствориться в ней.

Солдат русской армии - непревзойденный мастер маскировки и самоокапывания, а также полевой фортификации. Он зарывается в землю с невероятной быстротой и так умело приспосабливается к местности, что его почти невозможно обнаружить...

До некоторой степени высокие боевые качества русских снижаются их несообразительностью и природной леностью...

Стадный инстинкт у солдат настолько велик, что отдельный боец всегда стремится слиться с „ толпой ". Русские солдаты и младшие командиры инстинктивно сознавали, что, если они будут предоставлены самим себе, они погибнут. В этом инстинкте можно видеть корни как паники, так и величайшего героизма и самопожертвования"".

Оставленный владельцем "незанятого поля" и дорисованный фон Меллентином связный портрет никем не оспаривался, в последующие годы он даже подкреплялся воспоминаниями и наблюдениями множества других авторов мемуаров. Образ этот оказался настолько стойким, что еще один автор мог заметить в середине 1980-х:

"С точки зрения рядового солдата, основанной на опыте 2,5 годов ближних боев, мы могли отличать друг от друга [советские этнические группы]. Мы точно знали, состоит ли эта рота большей частью из тех, кого мы называли татарами - не мусульман, но людей с узкими глазами, отличающимися от нормального русского лица. Действительно, мы это видели. Мы захватывали их в плен – и в чем же заключалась разница? Во многих отношениях эти люди были даже более жесткими и безжалостными. Ни капли морали западного типа. Они расстреливали всех - в том числе и раненых, и поэтому мы знали, что татарин в последний миг выстрелит или бросит гранату, в то время как плосколицый русский, наверное, заплачет или зарыдает".

Как и в случае со всеми стереотипами, здесь смешаны правда и вымысел, окрашенные личными воспоминаниями и предубеждениями. Временами, к явной радости своего противника, советский солдат воплощал данный стереотип. Однако в другом случае он сбивал своего врага с толку, выбиваясь из стереотипа - обычно к большому удивлению и длительному сожалению противника.

Более печальная правда заключается в том, что Советы сами были частично ответственны за торжество этих и других стереотипных представлений о советском солдате. Советские власти не предпринимали и не разрешали никаких серьезных попыток изобразить психологию, роль, страдания или судьбу собственных солдат во время войны. В то время как Сталин скрывал потери советских военнослужащих под непроницаемой завесой секретности, он, его политические наследники и два поколения советских военных историков, работавших в рамках его строгих указаний, создавали собственные стереотипные образы индивидуального и коллективного самопожертвования советских солдат.

Это был образ непревзойденного солдатского героизма, противостоящего хорошо обученным и хорошо снаряженным ордам доселе непобедимой нацистской Германии. Ведомые преданностью социалистическим идеалам, солдаты регулярно самоотверженно бросались преградить путь наступающим массам немецких танков, нанося врагу невероятный ущерб. Они падали на гранаты, чтобы спасти своих товарищей, бросались закрывать телами амбразуры вражеских дотов, кидались очертя голову на угрожающие пулеметы, жертвуя собой шли на таран вражеских самолетов. Простые солдаты, сплошь рабоче-крестьянского происхождения, герои Советского Союза, комсомольцы и члены партии, все одинаково бок о бок постоянно противостояли почти неодолимому множеству врагов, и чаще всего одерживали верх, несмотря на страшное неравенство в силах.


Случайные файлы

Файл
ekaterina2.doc
91513.rtf
MATGAME2.DOC
14229.rtf
14654-1.rtf