Анна Ахматова (2448-1)

Посмотреть архив целиком

Анна Ахматова

Александрова Т. Л.

"Я совершила по этой поэзии долгий и страшный путь, и со светильником, и в полной темноте, с уверенностью лунатика шагая по самому краю", – записала в дневнике Анна Ахматова в День Победы 9 мая 1963 г. (Ахматова А.А. Листки из дневника. – Ахматова А.А. Собр. Соч. в 6-ти тт. Т. 5. С. 125). Подведение итогов жизни именно в этот день не случайно: последние ее годы были исполнены ощущения победы над судьбой.

Свой путь в литературе Ахматова начала на пике расцвета культуры Серебряного века, пережила войны и революции, и завершила его в успокоенной советской действительности 60-х гг. Всегда оставаясь собой, она во многом изменила эпоху: для целых поколений советской интеллигенции она была олицетворением всего лучшего в культуре дореволюционной России, своим творчеством и самим своим обликом она пробуждала интерес и любовь к прошлому родной страны. Но оставаясь собой, поэтесса прошла значительный путь духовной эволюции. Об итогах этой эволюции писал ей из эмиграции Б.К. Зайцев: "Вот и выросла "веселая грешница", насмешница царскосельская – из юной элегантной дамы в первую поэтессу Родной Земли, голосом сильным и зрелым, скорбно-звенящим стала как бы глашатаем беззащитных и страждущих, грозным обличителем зла, свирепости" (Зайцев Б.К. Ахматовой. – Зайцев Б.К. Собр. соч. Т. 6. С. 351).

Жизненная история Ахматовой дает пример поразительной стойкости и способности в любых испытаниях сохранить патриотизм, достоинство и верность своим убеждениям; пример того, что терпение есть преодоление зла.

Биография

"Я родилась в один год с Чарли Чаплином, – писала Ахматова в набросках воспоминаний, встраивая, как это было ей свойственно, личную судьбу в контекст эпохи, – и "Крейцеровой сонатой" Толстого, Эйфелевой башней и, кажется, Элиотом. В это лето Париж праздновал столетие падения Бастилии – 1889. В ночь моего рождения справлялась и справляется знаменитая древняя "Иванова ночь" – 23 июня (Midsummer Night).

Назвали меня Анной в честь бабушки Анны Егоровны Мотовиловой. Ее мать была чингизидкой, татаркой, княжной Ахматовой, чью фамилию, не сообразив, что собираюсь быть русским поэтом, я сделала своим литературным именем" (Ахматова А.А. Pro domo sua. – В кн. Ахматова А.А. Собр. соч. в 6-ти тт., Т. 5. Биографическая проза. М., 2001, С. 164). Княжеское происхождение прабабки – не более чем миф, но Ахматова верила в него и даже, допуская некоторую вольность в обращении с календарем, перетягивала свой день рождения с 23 июня по новому стилю на то же число по старому – т.е. 6 июля – день празднования в честь Владимирской иконы Божией Матери в память избавления Москвы от нашествия хана Ахмата в 1480 г. Что ж – творить миф о своей судьбе – неотъемлемое право поэта.

Сейчас, когда поэзия Ахматовой вошла в золотой фонд русской лирики, и псевдоним давно заслонил ее настоящую фамилию, объяснение причин, побудивших Анну Андреевну Гoренко скрыться за "татарским именем" прабабки, звучит странно и даже несколько комично: когда в 1907 г. стихи 18-летней поэтессы впервые появились в печати, ее отец, Андрей Антонович (1848 – 1915), морской инженер, попросил дочь "не срамить его честное имя".

Надо сказать, что слово "поэтесса" Ахматова терпеть не могла и считала, что мужским и женским может и должен быть костюм, но никак не творчество, и себя называла "поэтом". Тем не менее в биографическом очерке частое повторение слова "поэт" применительно к особе женского пола звучит тяжело и напыщенно – поэтому в дальнейшем мы все же будем называть Ахматову нелюбимым ею словом.

Анна Андреевна Горенко родилась в Одессе, но еще в младенчестве была перевезена на север, в окрестности Петербурга. Некоторое время семья жила в Павловске, затем надолго поселилась в Царском Селе. От природы одаренная удивительным умением видеть во внешних знаках отражение внутренней сути, будущая поэтесса еще ребенком сумела уловить и навсегда запомнить приметы уходящего XIX века. "Петербург я начинаю помнить очень рано, – писала она, – в девяностых годах. Это Петербург дотрамвайный, лошадиный, коночный, грохочущий и скрежещущий, лодочный, завешанный с ног до головы вывесками, которые безжалостно скрывали архитектуру домов. Воспринимался он особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села. Внутри Гостиного двора тучи голубей, в угловых нишах галерей – большие иконы в золоченых окладах и неугасимые лампады. Нева – в судах. Много иностранной речи на улицах. В окраске домов очень много красного (как Зимний), багрового, розового и совсем не было этих бежевых и серых колеров, которые теперь так уныло сливаются с морозным паром или ленинградскими сумерками (Ахматова. Pro domo sua. С. 172). С прозаическим описанием этого ушедшего Петербурга ее детства перекликается поэтическое:

Россия Достоевского. Луна

Почти на четверть скрыта колокольней.

Торгуют кабаки, летят пролетки,

Пятиэтажные растут громады

В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.

Везде танцклассы, вывески менял,

А рядом "Henriette", "Basile", "Andre"

И пышные гроба: "Шумилов-старший".

Но впрочем, город мало изменился…

Шуршанье юбок, клетчатые пледы,

Ореховые рамы у зеркал,

Каренинской красою изумленных,

И в коридорах узких те обои,

Которыми мы любовались в детстве,

Под желтой керосиновою лампой,

И тот же плюш на креслах…

Все разночинно, наспех, как-нибудь…

Отцы и деды непонятны. Земли

Заложены. И в Бадене – рулетка.

И женщина с прозрачными глазами

(Такой глубокой синевы, что море

Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),

С редчайшим именем и белой ручкой,

И добротой, которую в наследство

Я от нее как будто получила, -

Ненужный дар моей жестокой жизни…

Женщина "с редчайшим именем" – это мать поэтессы, Инна Эразмовна (1856 – 1930) (урожденная Стогова). В семье Анна была третьим ребенком из шести: у нее были старшие сестра и брат, Инна и Андрей, и младшие – две сестры и брат: Ирина, Ия и Виктор. "Говорить о детстве и легко и трудно. – писала она. – Благодаря его статичности его легко описывать, но в это описание слишком часто проникает слащавость, которая совершенно чужда такому важному и глубокому периоду жизни, как детство. Кроме того, одним хочется казаться слишком несчастными в детстве, другим – слишком счастливыми. И то и другое обычно вздор. Детям не с чем сравнивать, и они просто не знают, счастливы они или несчастны" (Pro domo sua. С. 214). О том же – стихи:

И никакого розового детства…

Веснушечек, и мишек, и кудряшек,

И добрых теть, и страшных дядь, и даже

Приятелей средь камешков речных.

Себе самой я с самого начала

То чьим-то сном казалась или бредом,

Иль отраженьем в зеркале чужом,

Без имени, без плоти, без причины.

Уже я знала список преступлений,

Которые должна я совершить… (Северные элегии. Дополнения. (5) О десятых годах).

Последние слова следует отметить особо. Близкий поэтессе человек, В.С. Срезневская, подруга с гимназических лет, тоже указывала на эту "довольно существенную черту в ее творчестве: предчувствие своей судьбы". (Ахматова А.А. Собр. соч. Т. 5. С. 339). Ахматова, несомненно, мистик по натуре (интересно, что ее небесной покровительницей была Анна Пророчица, память которой празднуется 16 февраля). И стихи, и проза Ахматовой передают ощущение таинственной взаимосвязи, сцепляющей события жизни, по которой поэтессу ведет обостренная интуиция, не столько знание, сколько вeдение сокровенной "природы вещей". И в то же время мало у кого даже из поэтов-мужчин можно встретить столь строго-рационалистический образ мысли. Как в ней это сочеталась – один из многих ее парадоксов.

Интуиция проявилась у нее уже в детстве. Ей было семь лет, когда умерла от туберкулеза младшая сестра, четырехлетняя Ирина, Рика, как ее звали в семье. Туберкулез был наследственной болезнью, проявлявшейся у всех женщин семьи и сведшей в могилу в молодом возрасте и двух других ее сестер. Больную Рику изолировали от других детей – она жила у тетки, и то, что она умерла, скрывали от детей, но маленькая Аня почувствовала эту смерть на расстоянии.

В том, как Ахматова пишет о себе, чувствуется личность особого измерения. То, что для многих непостижимо, для нее – естественно, и, напротив, с общепонятным у нее как будто нелады. Себя она начала помнить очень рано – лет с двух. Когда ей было пять, старших стали учить французскому языку, и она тоже "от нечего делать выучилась болтать по-французски", еще не зная русской грамоты. В доме было принято говорить между собой по-французски (братья и сестры, привыкнув к французской речи, говорили друг другу "вы", что немало удивляло гимназических друзей и подруг), но почему-то почти не водилось русских книг, из поэзии – только один толстый том Некрасова. Может быть, это обстоятельство предопределило важную особенность стиля Ахматовой, о которой потом писали исследователи: ее несомненную генетическую связь именно с русской прозой (в эпоху Некрасова поэзия тоже была устремлена к прозе). "Читать научилась поздно, кажется семи лет (по азбуке Льва Толстого), – вспоминала она. – но в восемь лет уже читала Тургенева. Первая бессонная ночь – "Братья Карамазовы" (Pro domo sua. С. 181).

Творчество Ахматова всегда описывала как тайну. Ее объяснение собственного творчества всегда звучит как описание опыта соприкосновения с иным миром. Ее стихи всегда "вырастают", "приходят", "самозагораются". Так, наверное, пифия могла бы попытаться объяснить случившееся ей откровение. В то же время от поэзии она, повинуясь веянью эпохи, требовала, прежде всего мастерства.


Случайные файлы

Файл
179403.rtf
124352.rtf
22369.rtf
10698-1.rtf
96132.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.