Социолингвистические и психологические аспекты анализа эмотивного лексикона (43515)

Посмотреть архив целиком

Размещено на http://www.allbest.ru/

Оглавление


Введение

Глава 1. Социолингвистические и психологические аспекты анализа эмотивного лексикона

1.1 Параметризация арго в современной лингвистике

1.2 Психология эмоций в аспекте их языковой манифестации

1.3 Эмотивность и эмотивные единицы в арго

Выводы по 1 главе

Глава 2. Типология эмотивных арготических единиц

2.1 Когнитивно-идеографическое описание арготического лексикона и эмотивность

2.2 Междометия как эмотивные арготические единицы

2.3 Производные эмотивные лексемы в арго

2.3.1 Словообразование русского арго в отечественной лингвистике

2.3.2 Структурно-семантические особенности эмотивных дериватов

2.3.3 Эмотивные мотивированные лексемы в корпусе словаря

2.4 Тропеизированные эмотивные лексемы

2.5 Эмотивные фразеологические единицы

Выводы по 2 главе

Заключение

Библиографический список

Список источников эмпирического материала

арго лингвистика эмотивный дериватив


Введение


В диссертации рассматривается проблема эмотивности на материале социальной разновидности языка, которая в общем виде можно быть охарактеризована как "язык криминальных элементов". Для наименования данной разновидности в работе используется термин арго. Несмотря на его неоднозначность в контексте социолингвистики и социальной диалектологии, термин арго всё более закрепляется в практике лингвистических исследований и лексикографических описаний именно за этой социальной разновидностью языка.

Актуальность диссертации вытекает из ряда факторов.

Во-первых, в последние годы усилился интерес к различным аспектам строения и функционирования социальных диалектов. В работах, Э.М. Береговской, В.Б. Быкова, М.А. Грачёва, В. С. Елистратова, Л.П.Крысина, В. А. Саляева, В.В. Химика, В. А. Хомякова исследуются происхождение, формирование и функционирование арго и жаргонов, их взаимодействие и переход в другие формы национального языка, типологические черты социальных диалектов; рассматриваются функциональные характеристики арготической лексики, зоофитоморфизмы, социальные диалекты в современной прессе, фразеология русского арго. Таким образом, появился определённый теоретический задел разноаспектного исследования арго, в то же время остаётся много нерешённых проблем.

Во-вторых, в целом словарь арго в аспекте эмотивности специально не исследовался. В то же время Д.С. Лихачёв отмечал, что "воровской язык, вернее словарь, включает в себя всю воровскую идеологию, все коллективные представления и коллективные эмоции". Таким образом, задача изучения эмотивных арготических единиц актуальна не только в собственно лингвистическом, но и в социокультурном аспекте.

В-третьих, этап непрофессионального лексикографирования арготической речевой стихии постепенно уходит в прошлое. Появление "Словаря русского арго" В.С. Елистратова, "Большого словаря русского жаргона" В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной, "Словаря тысячелетнего русского арго" М.А. Грачёва, других лексикографических работ позволяет проводить исследования на заслуживающем доверия словарном материале. Вместе с тем материалы названных и других словарей не подверглись интенсивной лингвистической рефлексии, в должной мере не использован их информационной ресурс.

Объектом исследования является эмотивный арготический лексикон.

Предметом исследования является состав эмотивного арготического лексикона, способы манифестации эмоций и эмоционального отношения, специфика изображения эмоций в семантическом, прагматическом и аксиологическом аспектах.

Гипотеза исследования состоит в том, что арго обладает особым лексиконом, в котором реализуется эмотивная функция социального диалекта. В этот лексикон входят лексические единицы, различные по частеречной принадлежности, способам образования, а также фразеологические единицы. Эмотивный лексикон репрезентирует характеристики социального диалекта, проявляющиеся в эмоциональном отношении к реалиям, эксплицируя таким образом экспрессивную аксиологию арготической языковой картины мира.

Целью диссертации является систематическое описание эмотивных единиц словаря арго в аспекте их социолингвистических, психолингвистических и семантико-прагматических характеристик.

Задачи, решаемые в диссертации, следующие:

  • уточнение статуса арго в отечественной и зарубежной лингвистике и рассмотрение данного социолекта как эмотивного языкового пространства;

  • методологическая рефлексия над теоретическими конструктами, конституирующими эмотивность арго как проблемное поле социолингвистики;

  • разработка модели анализа эмотивных арготических единиц;

  • описание структуры значения междометий, эмотивных дериватов, тропеизированных и фразеологических арготических единиц, составляющих эмотивный арготический лексикон;

  • определение места и роли эмотивного компонента в семантике единиц словаря разного типа;

  • проведение когнитивно-идеографической классификации лексикона арго с позиции эмотивности;

  • выявление особенностей эмотивного арготического лексикона как фрагмента языковой картины мира, репрезентированной социолектом.

Теоретическую основу исследования составили труды и идеи учёных: в области социолингвистики и социальной диалектологии - И.А. Бодуэна де Куртенэ, В.Д. Бондалетова, В.С. Елистратова, В.М. Жирмунского, Л.П. Крысина, Б.А. Серебренникова, Л.И. Скворцова, А.Д. Швейцера; в области аргологии и жаргоноведения - Э.М. Береговской, М.А. Грачёва, В.С. Елистратова, С.И. Крассы, Д.С. Лихачёва, В.В. Химика, В.А. Хомякова; в области психологии эмоций - Г.М. Бреслава, А.Н. Леонтьева, К. Изарда, С.Л. Рубинштейна, П.В. Симонова, Ч.А. Измайлова и А.М. Черноризова; в области лингвистики эмоций и теории экспрессивности: Ю.Д. Апресяна, Л.Г. Бабенко, В.Н. Телия, В.И. Шаховского; в области лингвистической семантики - И.М. Кобозевой, Л.А. Новикова, Е.С. Кубряковой, А.А. Уфимцевой; в области фоносемантики - А.П. Журавлёва, В.В. Левицкого; в области когнитивной лингвистики - А.Н. Баранова, Дж. Лакоффа, М. Минского.

Эмпирическая база исследования представляет собой выборку из словарей арго, иных источников некодифицированной лексики, словарей литературного языка, текстов художественной литературы, включающих употребление арготических единиц. Основными источниками арготической лексики в диссертации являются следующие словари: "Словарь блатного воровского жаргона" Д.С. Балдаева, "Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов" В.Б. Быкова, "Словарь тысячелетнего русского арго" М. А. Грачёва, "Словарь русского арго" В.С. Елистратова, "Большой словарь русского жаргона" В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной, "Словарь блатного и лагерного жаргона (южная феня)" А.А. Сидорова, "Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы" и другие источники.

В работе применялись следующие методы и методики исследования:

  • сплошной и частичной выборки лексем и фразеологизмов из арготических и жаргонных словарей - при формировании эмпирического корпуса эмотивного арготического лексикона;

  • макрокомпонентного и компонентного анализа - при исследовании структуры значения исследуемых единиц;

  • когнитивного и идеографического моделирования - с целью построения идеографической схемы арготического лексикона и моделирования различных её сфер в терминах фреймовой семантики;

  • метафорического анализа - для экспликации когнитивных метафор, на которых базируются тропеизированные лексемы и фразеологизмы;

  • компьютерного анализа - в целях исследования фоносемантического эффекта, производимого арготическими междометиями;

  • статистические методы - в ходе анализа количественных параметров исследуемых явлений

Кроме того, в работе применяются общенаучные приемы и методы наблюдения и сравнения, дедукции и индукции, обобщения и идеализации, анализа и синтеза.

Новизна диссертации заключается в том, что в ней в комплексе рассмотрены типологические, структурно-семантические и идеографические характеристики эмотивной лексики арго, описаны механизмы формирования эмотивного компонента разнотиповых единиц словаря, репрезентирующих специфический фрагмент языковой картины мира.

Теоретическая значимость исследования состоит в том, что в нём уточнены представления о смысловой структуре эмотивных языковых единиц, об особенностях проявления категории эмотивности в социальной разновидности языка, об аффективных сторонах маргинальной языковой личности, предложены новые теоретические конструкты для характеристики эмотивного лексикона социолекта.

Практическая ценность диссертации состоит в том, что её отдельные результаты могут найти применение в лексикографическом описании некодифицированных форм русского языка, использоваться социологами, психологами и криминологами. В лингводидактическом аспекте положения диссертации и её части могут быть положены в основу курсов по выбору и дисциплин специализации образовательных программ подготовки лингвистов, психологов и юристов.

На защиту выносятся следующие положения:

  1. Вербальные способы выражения эмоций в социолекте являются культуроспецифичными, поскольку содержание сознания носителя разных форм существования языка (а следовательно и культур) специфично и социальные образы сознания не отображают идентично эквивалентные культурные предметы.

  2. Специфика изображения эмоций, их содержания и способов выражения обусловлена субкультурными стереотипами, особенностями менталитета и коммуникативными правилами данного социума.

3. Эмоциональная оценка языковых единиц арго детерминирована субкультурной аксиологией. Арготическая эмотивная картина мира оказывается весьма интенсивной по экспрессии, но бедной по содержанию. Эмоции, выражаемые арго, не отличаются разнообразием, господствуют положительные и отрицательные эмоции в нерасчленённых эмоциональных переживаниях. В целом доминирует отрицательная эмоциональная оценка.

Основные результаты работы прошли апробацию в ходе 44-ой, 45-ой и 50-ой ежегодных научно-методических конференций в Ставропольском государственном университете (Ставрополь 2000, 2001, 2005), Международной научной конференции "Классическое лингвистическое образование в современном мультикультурном пространстве" (Москва -Пятигорск 2004), опубликованы в сборниках научных статей кафедры русского языка и литературы Московского социально-педагогического института (Москва 2001, 2002), сборнике научных трудов СевероОсетинского государственного университета (Владикавказ 2002).

Структура работы. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения и библиографического списка. Первая глава "Социолектный и психологический аспекты анализа эмотивного лексикона" представляет общую характеристику арго как социолингвистического и эмотивного феномена, эксплицирует методы и приёмы анализа эмпирического материала. Вторая глава "Типология эмотивных арготических единиц" описывает различные виды арготических единиц, содержащих эмотивный компонент.



Глава 1. Социолингвистические и психологические аспекты анализа эмотивного лексикона


1.1 Параметризация арго в современной лингвистике


Социолингвистика, несмотря на перспективные наработки в исследовании некодифицированных разновидностей языка, полученные за последние 10-15 лет, в понимании арго остаётся в целом на традиционных позициях. Нужно отметить, что многое в этих положениях уже не соответствует современному уровню теоретического осмысления и анализа эмпирического материала той или иной социальной разновидности речи. Показательным в этом смысле является определение социального диалекта (социолекта) в учебнике "Социолингвистика": "Социолектом называют совокупность языковых особенностей, присущих какой-либо социальной группе" (Беликов, Крысин, 2001, 47). Как видим, данное определение, оставаясь верным в широком понимании социолекта, вызывает ряд вопросов, возражений и уточнений, которые как раз и задают новый формат для параметризации социального диалекта в целом и арго в частности. В то время как некоторые исследователи отмечают сокращение количества работ, посвящённых молодёжной разговорной речи (Бабина, 2002), интерес к арго остаётся стабильно высоким. Именно арго является тем полигоном социальной диалектологии, на котором отрабатываются те или иные её концептуальные положения.

При ретроспективном рассмотрении истории исследования некодифицированных разновидностей речи в отечественной лингвистике, можно выделить следующие этапы.

Первый этап относится к XIX веку. Именно в это период начинается целенаправленное изучение данных разновидностей. В основном - в виде лексикографических описаний языка воров, нищих, бродячих торговцев и ремесленников. Обзор лексикографических работ приводит И. А. Бодуэн де Куртенэ в статье "Воровской язык", написанной для энциклопедии Брокгауза и Ефрона, где упоминаются имена К. Тихонравова, Ф. Николайчика, В. Иванова, С. Микуцкого, Ф. Сцепуры, С. Черепанова. Данный список можно увеличить за счёт источников, приведённых в библиографии А.Ю. Плуцера-Сарно: А. Пискарёв, Н. Смирнов (Плуцер-Сарно 2000). Кроме того, необходимо отметить вклад В.И. Даля в разработку исследуемой проблемы (Даль 1990), который монографически описан в работе В.Д. Бондалетова (Бондалетов 2004).

Второй этап (конец XIX - начало ХХ века) характеризуется сочетанием лексикографических работ и теоретических исследований. Как пишет А. Ю. Плуцер-Сарно, "бум лексикографирования воровской речи в России начинается в 1908 году с выходом словаря В.Ф. Трахтенберга" (Плуцер-Сарно 2000, 209). Другие словари (В. Лебедева, В. Попова, С. Потапова) не имеют ценности, поскольку "так получилось, что все последующие "составители" просто переписывали его (В.Ф. Трахтенберга) словарь как самый известный и популярный, затем ставили своё имя (на титульном листе) и сдавали книгу в печать. Традиции плагиата в области лексикографии были заложены именно в 1910-1920 гг." (там же).

Словарь В.Ф. Трахтенберга известен и тем, что предисловие к нему написал И.А. Бодуэн де Куртенэ. В этой работе, а также в статьях энциклопедии Брокгауза и Ефрона "Язык и языки", "Воровской язык" он заложил основы аргологии.

И. А. Бодуэн де Куртенэ представил следующую классификацию социальных диалектов и местных говоров: "Говоры или диалекты известного языкового общества, считаемого однородным, иначе говоря, языковой области, составляющей по отношению к языку одно сплошное целое, делятся и группируются в двух направлениях: 1) в направлении "горизонтальном", географически, топографически, как говоры разных местностей; 2) в направлении "вертикальном", в виде "наслоений", т.е. как разнообразные видоизменения того же местного говора по классам общества, по занятиям и образу жизни, по сословиям и т.п." (Бодуэн де Куртенэ, Брокгауз и Ефрон). Кроме того, он характеризует воровской язык как "вымышленный, условный язык, на котором изъясняются между собой лица, занимающиеся мошенничеством, нищенством и т.п.; наряду с ним и отчасти с ним переплетаясь стоят условные языки матросов, рудокопов, извозчиков, проституток" (там же).

Третий этап охватывает 20-30 годы ХХ века. В это время появляются работы В.М. Жирмунского, С. Копорского, Б.А. Ларина, Д.С. Лихачёва, Е.Д. Поливанова, А.М. Селищева, В.В. Стратена. В работах Д.С. Лихачёва рассмотрены черты арго в широком социологическом и культурологическом контекстах; А.М. Селищев исследовал изменения в языке, вызванные революцией; Б.А. Ларин поднял вопрос о социальном многоголосии города; Е. Д. Поливанов заложил основы социальной диалектологии как предметной области; В.В. Стратен и С.А. Копорский рассматривали арго и арготизмы в нормативном аспекте, как одну из проблем культуры речи. Наиболее заметный вклад в теорию социальной диалектологии в данный период внесла работа В.М. Жирмунского "Национальный язык и социальные диалекты". Согласно концепции В.М. Жирмунского, диалекты и арго "не являются социальными диалектами в строгом смысле" поскольку развиваются в рамках того или иного языка и диалекта "как лексика и фразеология социального назначения" (Жирмунский 1936, 21).

В 30-е годы ХХ века завершается работа над "Толковым словарём русского языка" под редакцией Д.Н. Ушакова, в котором находят кодифицированное выражение нормы русского языка. Кроме того, общая политическая обстановка в стране не способствует изучению социальных разновидностей речи. Поэтому со второй половины 30-х и до начала 60-х годов в отечественной лингвистике не появляется заметных работ по социальным диалектам.

Четвёртый этап ограничен временными рамками с середины 60-х по конец 80-х годов. В этот период в работах В.А. Аврорина, В.Д. Бондалетова, Б. А. Серебренникова, Л.И. Скворцова и других разрабатываются проблемы типологии социальных разновидностей речи, изучаются условные языки ремесленников и торговцев, в ряде диссертационных исследований подвергаются анализу молодёжные и студенческие жаргоны, влияние жаргонов на городское просторечие. Институализации социальной диалектологии как разновидности социальной лингвистики способствовало исследование социальной дифференциации других языков, в частности английского, в трудах Т.М. Беляевой, В.А. Хомякова, М.М. Маковского, А.Д. Швейцера и других. Своеобразным итогом данного периода являются дефиниции основных социальных разновидностей речи в энциклопедиях и словарях.

Л. И. Скворцов в "Большой Советской энциклопедии" так характеризует основные термины: "Арго (франц. argot), речь социально или профессионально обособленных групп и сообществ. В отличие от жаргона, А. имеет профессиональную прикреплённость. В связи с этим говорят иногда об А. актёров, охотников, музыкантов и т. п. Исторически восходит к речи бродячих торговцев, ремесленников. Строго говоря, А. — язык деклассированных групп общества, язык воров, бродяг и нищих. А. не составляет самостоятельной системы и сводится к специфическому словоупотреблению в пределах общего языка. А. взаимодействует с жаргоном и просторечием, образуя специальный лексический пласт — сленг. См. Арготизмы. Жаргон (французское jargon, предположительно от галло-романского gargone — болтовня), социальный диалект; отличается от общеразговорного языка специфической лексикой и экспрессивностью оборотов, но не обладает собственной фонетической и грамматической системой. Развивается в среде более или менее замкнутых коллективов: школьников, студентов, военнослужащих, различных профессиональных групп. Эти Ж. не следует смешивать с профессиональными языками, которые характеризуются сильно развитой и довольно точной терминологией того или иного ремесла, отрасли техники, а также и от "воровских жаргонов", языка деклассированных, преступных элементов общества. Ж. лексически и стилистически разнородны, отличаются неустойчивостью и быстротой сменяемости наиболее ходовой лексики. Например, в середине 19 в. в значении "исчезнуть" говорили "стушеваться", а в 20 в. сначала "смыться", а затем "слинять", "выцвесть". Ж. проникают в художественную литературу для речевой характеристики героев. Кроме Ж., возникающих на базе общенародного языка, существуют Ж., которые появляются в результате общения разноязычного населения в пограничных областях или в местах скопления разнонационального населения, например в морских портах. См. Сленг и Арго (Скворцов 1970, 181; 1972, 122).

Приведём дефиницию термина арготизм: "Арготизмы (франц., argotisme), слова и выражения разговорной речи, заимствованные из различных социальных, профессиональных диалектов. В семантически преобразованном виде используются в просторечии и сленге, сохраняя в них яркую экспрессивную окраску. В языке художественной литературы А. применяются как средство стилистической характеристики, главным образом в речи персонажей, а также в авторской речи при "сказовой" манере повествования. Обращение к А. в русской литературе 19 — начала 20 вв. носило исключительно этнографический характер (В. В. Крестовский, Н. Г. Помяловский, Ф. М. Достоевский, В. А. Гиляровский и др.). В 20—30-е гг. 20 в. А. употреблялись авторами, пишущими с установкой на просторечно-сниженный стиль (И. Бабель, М. Зощенко и др.). Критикой тех лет А. не всегда справедливо расценивались как простое искажение и засорение литературного языка. В современной литературе А. используются писателями и переводчиками для отражения реалистической речевой характеристики образа и просторечно-жаргонной стихии языка. Широко применяются А. в современной западной литературе (особенно в США) (Скворцов 1970, 121-122).

Сопоставляя приведённые дефиниции, мы наблюдаем стремление разграничить арго и жаргоны, однако это разделение лишь декларируется, а не проводится по существу. Подобное неразграничение понятий наглядно демонстрирует и "Толковый словарь иностранных слов": ЖАРГОН, а, м. [фр. jargon]. Речь социально или профессионально замкнутой группы, отличающаяся от общеупотребительного языка специфичными словами и оборотами. Жаргонный — относящийся к жаргону, жаргонам. Ср. арго, диалект, идиолект, койне, сленг, социолект. АРГО, нескл., с. [фр. argot]. Речь социально или профессионально замкнутых групп. Воровское а. А. плотников. Говорить на а. Арготический — свойственный а. Ср. диалект, жаргон, идиолект, койне, сленг, социолект (Крысин 2001, 252; 75). Такое же неразграничение имеет место и в словаре О. С. Ахмановой, где арго означает то же, что и жаргон, однако, в отличие от последнего, не имеет пейоративной окраски (Ахманова 2004).

Стремление разграничить схожие термины наблюдается в типологиях социальных разновидностей речи, предложенных Ст. Стойковым и В.Д. Бондалетовым.

Ст. Стойков строит свою классификацию социально-речевых стилей на материале болгарского языка на разных, порой перекрещивающихся, основаниях. Кладя в основу деления тайность и нетайность, историческую связь и преемственность, отношение к литературному языку, различия по составу, функциям и употреблению, он говорит, во-первых, о тайных говорах (условных языках, арго), во-вторых, о групповых, или корпоративных говорах, "известных под общим названием сленг", и, в-третьих, о профессионально- классовых говорах (Стойков 1957).

В.Д. Бондалетов (преимущественно интересующийся судьбой старых русских профессионально-условных "языков" в их отношении к территориальным говорам) на основании различий по природе, назначению, языковым признакам и условиям функционирования выделяет: а) собственно профессиональное арго (точнее - лексические системы), б) групповые, или корпоративные, арго, в) условно-профессиональные арго и др. (Бондалетов 1965). Он дифференцирует понятия арго и жаргон, определяя последний "как параллельный ряд слов и выражений, синонимичных первичному, нежаргонному ряду". В.Д. Бондалетов придерживается идеи разграничения двух видов арго - арго профессиональных групп и арго деклассированных. Арго деклассированных, "блатная музыка", по мнению ученого, выполняет не только криптофорную, но и экспрессивно-оценочную функцию, а также служит знаком принадлежности к изолированному и асоциальному сообществу.

Следует отметить, что отмеченные различия интересовали исследователей не только во второй половине ХХ века и не только в России. "Специфическим отличием арго от других видов жаргона, - писал в тридцатые годы прошлого века В. М. Жирмунский, - является его профессиональная функция: в то время как <...> корпоративные жаргоны являются своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной принципам эмоциональной экспрессивности; арго, которым пользуются нищие, воры, бродячие торговцы и ремесленники, служит орудием их профессиональной деятельности, самозащиты и борьбы против остального общества" (Жирмунский 1936, 119).

Ш. Балли настаивал на различении жаргонов и арго во французском языке. По мнению Ш. Балли, такие формы речи, как жаргон и арго, в их "естественной функции" противопоставлены друг другу. Жаргон - это непонятный, тайный язык замкнутого круга людей, тогда как арго - это всего лишь крайняя форма фамильярной речи, характеризующаяся яркостью социальной окраски и тем, что находится в обществе под запретом, т.к. считается неприличным (Балли 1961, 278).

Диада арго/жаргон под влиянием исследования некодифицированных форм в английском языке становится триадой арго/жаргон/сленг. В отличие от жаргона и арго термин сленг в русской лексикологии появился относительно недавно. "Большая советская энциклопедия" характеризует его следующим образом: "Сленг, слэнг (англ. slang), экспрессивно и эмоционально окрашенная лексика разговорной речи, отклоняющаяся от принятой литературной языковой нормы (термин "С." чаще всего употребляется применительно к английскому языку и его функционированию в Англии и США). Распространён главным образом среди школьников, студентов, военных, молодых рабочих. С. подвержен частым изменениям, что делает его языковой приметой поколений. Легко проникая в литературный язык, используется для речевой характеристики героев и авторской речи; например, в советской литературе у Ф. И. Панферова, Ф. В. Гладкова, И. Э. Бабеля, И. Ильфа и Е. Петрова, В. Аксенова и др., в английской и американской - у Ч. Диккенса, У. Теккерея, Дж. Голсуорси, Т. Драйзера, Дж. Д. Сэлинджера и др. Термин "С." является частичным синонимом терминов арго и жаргон" (Вентцель 1976, 122).

В словаре О.С. Ахмановой даны две дефиниции термина "сленг: 1. Разговорный вариант профессиональной речи. 2. Элементы разговорного варианта той или другой профессиональной или социальной группы, которые, проникая в литературный язык или вообще в речь людей, не имеющих прямого отношения к данной группе лиц, приобретают в этих разновидностях языка особую эмоционально-экспрессивную окраску

(Ахманова 2004).

На проблему выделения сленга из ряда других и как понятия и как термина у отечественных языковедов существует несколько точек зрения. И. Р. Гальперин не допускает существования сленга в качестве отдельной самостоятельной категории, предлагая термин "сленг" использовать в качестве синонима, английского эквивалента лексемы жаргон.

Между тем Ю. Д. Апресян полагает, что сленг - это новое явление в русском языке: "На наших глазах он появляется и растёт в языках, где его раньше не было, в частности, в русском языке. Достаточно вспомнить такие слова и обороты, как железно засветиться (о преступлении), тусовка (встреча молодёжной компании), колеса (автомобиль), подсуетиться, завязать (перестать делать что-л.), прокол (неверный шаг, служебный проступок, за который можно ждать наказания), тянет/не тянет (справляется/не справляется), в нашей лавочке (в нашем учреждении), дать шороху, пудрить мозги, в гробу я его видел, до лампочки и т.п." (Апресян 1999, 11).

Некоторые исследователи полагают, что термин сленг применяется в двух значениях: как синоним жаргона (но применительно к англоязычным странам) и как совокупность жаргонных слов, жаргонных значений общеизвестных слов, жаргонных словосочетаний, принадлежащих по происхождению к разным жаргонам и ставших, если не общеупотребительными, то понятными достаточно широкому кругу говорящих на русском языке.

К пятому этапу исследования некодифицированных разновидностей русского языка (с начала 90-х годов ХХ века) отечественная лингвистика подошла, в определённой мере закрепив за основными социальными диалектами следующее содержание. Арго понимается как тайные языки закрытых сообществ (в том числе асоциальных, деклассированных), используемые в целях эзотерического общения и корпоративной "маркировки" его носителей. Жаргоны рассматриваются как лексические системы социальных и профессиональных групп, не обладающие криптофорной функцией и используемые чаще с экспрессивными целями. Под сленгом понимается жаргонизированное просторечие, не имеющее какой-либо социальной или профессиональной прикреплённости и употребляемое широкими социальными группами.

Современные исследователи, опираясь на идеи отечественной и зарубежной лингвистики, пытаются нарисовать непротиворечивую картину социального диалекта и составляющих его феноменов.

Вопросы, возникающие в связи с существующей параметризацией социального диалекта, сводятся к следующему. Во-первых, изоморфизм социальной дифференциации языка и общества представляет собой весьма грубую модель действительности, на что обращал внимание А.Д. Швейцер (Швейцер, 1983). Во-вторых, традиционные определения такого плана значительно сужают реальное бытование особенностей социолекта в жизни человека, которые сопрягаются не только с языковыми, но и с психологическими, культурными, ситуативными и иными аспектами. В-третьих, за рамками дефиниции традиционного типа остаётся динамический, деятельностный характер языка как способности человека.

Прежде всего, осознавая в определённой мере онтологическую предопределённость неупорядоченного употребления терминов арго, жаргон, сленг, просторечие, учёные пытаются уловить некоторые тенденции в этом направлении. Филологи обращают внимание на иерархию социальных разновидностей речи в континууме арго^ жаргон^ сленга просторечие (Химик 2001). Одним из параметров, упорядочивающих данную систему, может быть открытость - закрытость, что ещё в 60-ые годы прошлого столетия предложил Л.И Скворцов. Именно данный параметр кладёт в основу своей типологии В.С. Елистратов, описывая арго как "герметический комплекс" (закрытую систему), "кинический комплекс" (разомкнутую систему) и "раблезианский комплекс" (абсолютно открытую систему) (Елистратов 2000).Учитывая использование им термина арго в широком смысле, нетрудно заметить, что динамика развития социальных диалектов по В. С. Елистратову коррелирует с представленным континуумом арго^ жаргон^ сленга просторечие.

Проблема закрытости - открытости социальных разновидностей речи находит своё отражение в функциях социального диалекта. Так, используя идеи В. С. Елистратова о делении функций на внешние (сокрытие коммуникации от непосвящённых) и внутренние (хранение и поддержание языковой и поведенческой традиции), учёные следующим образом группируют функции арго, предложенные М.А. Грачёвым (Грачёв 1997) и Э.М. Береговской (Береговская 1996): 1) к внешним функциям относят конспиративную (криптолалическую, тайную) и опознавательную (репрезентативную); 2) к внутренним относятся номинативная, мировоззренческая, людическая и депрециативная функции. Мы полагаем, что такая классификация покрывает весь спектр социальных диалектов. Считается, что тайный характер, наиболее концентрированно проявляясь в арго, ослабевает в жаргоне и сленге. Если развить идею В.М. Жирмунского о том, что главным отличием арго от других разновидностей является наличие профессиональной функции, то возможно деление функций социолекта на профессиональную и субкультурную; в этом случае к профессиональным отходит конспиративная и номинативная функции.

Следующее измерение социолекта связано с оценкой его экспрессивного (риторического, поэтического) потенциала. Неслучайно в этом смысле придание поэтике социального диалекта статуса его важнейшего признака. Так, В.В. Химик рассматривает просторечие как культурный феномен сквозь призму низкой поэтики, уделяет внимание поэтике арго и В. С. Елистратов. Разница состоит в том, что В.В. Химик не включает заимствования в состав поэтических средств и рассматривает состав просторечия и отражение в нём явлений культуры отдельно от поэтики, тогда как В. С. Елистратов практически все релевантные характеристики включает в поэтику, которая и является отражением культурных особенностей арго. Если приведённые суждения экстраполировать на рассмотренные выше функции, то экспрессивность (роль поэтики как функции социолекта) увеличивается от арго к просторечию и, следовательно, в представленном континууме возрастает роль людической функции и уменьшается роль номинативной. Вес депрециативной функции должен, очевидно, уменьшаться, поскольку социолект теряет герметичность, и смех из циничного становится "раблезианским".

Таким образом, социальный диалект может быть рассмотрен в структурном аспекте (как инвентарь языковых единиц) и в функциональном (как средство реализации экспрессивно-эмоционального, поэтического, потенциала, как средство хранения и трансляции субкультурных ценностей).

С одной стороны, рассмотрение социолектных единиц в структурном плане, безотносительно к их функции и/или предназначенности, кажется, уже исчерпало свой исследовательский потенциал. С другой стороны, подобная инвентаризация оказывается полезной, поскольку может быть применена для решения различных исследовательских задач, в том числе и выходящих за рамки структурного описания подъязыка.

И, наконец, существует измерение социального диалекта, которое проходит по линии культурной идентификации. Отмеченная М.А. Грачёвым функция русского арго как мировоззренческая, на наш взгляд, присуща любой социальной разновидности языка, поскольку они являются, образно говоря, "ареной самоидентификации" языковой личности. С.И. Красса и Е. Б. Горлова ввели иное деление функций русского арго, по образцу общеязыковых, на главные, базовые, и производные и предложили выделить две главные функции - профессиональную и субкультурную. "Субкультурная функция позволяет человеку осознать себя членом определённого социума и реализуется в репрезентативной, депрециативной, людической и эмоционально-экспрессивной функциях" (Красса, Горлова, 2001, 22).

Выходя за рамки арго в социолектное пространство в целом, можно постулировать наличие корпоративно-профессиональной и субкультурной функций в континууме некодифицированных форм языка в качестве базовых. Субкультурная функция присуща любому социальному варианту языка. Она проявляется прежде всего в аксиологической языковой деятельности, в отборе и оценке явлений, которые используются в субстандартном лексиконе. В то же время тезис о превалировании номинации в арго и языковой игры, экспрессии в жаргоне нуждается в подкреплении в виде анализа языкового материала. В частности, за рамками внимания учёных остаётся эмотивный лексикон арго. Между тем арго является в значительной мере эмотивным феноменом. Подтверждением может быть, в частности, один из пунктов методики определения принадлежности слова к арго, разработанной, М.А. Грачёвым, который формулируется как "ярко выраженная эмоционально-экспрессивная окраска" (Грачёв 2003, 17). Кроме того, В.С. Елистратов неоднократно обращает внимание на экспрессивный характер арго. Конечно, следует учитывать, что не всё может быть отнесено к арго в нашем понимании в сопоставлении с тем, как рассматривает арго В. С. Елистратов. Характерным для него является следующее признание: "Сам термин арго может вызвать возражения и даже раздражение. Пусть читатель поставит на это место любое другое слово, например слово "лект" (как это модно в западном языкознании), или слово "стиль", или даже просто "язык". И всё же мы посоветовали бы "пропустить" весь предложенный материал через слово "арго". Пусть именно арго станет раздражителем интеллектуально-эмоциональной работы" (Елистратов 2000, 578).

Мы понимаем, что в этом присутствует элемент "интеллектуальной мистификации", что вполне может иметь место в современных научных трудах, если принять во внимание постмодернистские течения в науке. Об этом прямо говорит автор. В то же время, как бы широко и своеобразно ни понимал В. С. Елистратов арго, указания на его эмотивный характер весьма значимы для настоящего исследования и в целом не вызывают сомнений. Так, он пишет: "Эволюция арго представляется как переливание из пустого в порожнее: вчера люди выражали свою эмоцию одним арготизмом, сегодня - другим, завтра будут выражать третьим, вот и всё. Для бытописателя же арготизм - это окостенелое образование, брошенный в Лету дорогой амулетик, который нельзя достать обратно. В действительности арготизм соединяет в себе историю и эмоцию, его можно охарактеризовать как экспрессивный историзм" (Елистратов 2000, 595).

Следует отметить, что широкое понимание арго В. С. Елистратовым опирается на определённые традиции. "Слово арго, - писал Ж. Вандриес, имеет в наше время довольно расплывчатый смысл. По существу это -другое слово для понятия "специальный язык". Существует столько же арго, сколько есть групп, имеющих свои специальные интересы. Для всякого арго характерна его постоянная изменяемость: он изменяется непрестанно в зависимости от места и обстоятельств. У социальной группы, у всякого цеха свой арго... " (Вандриес 1937, 232).

Д. С. Лихачёв характеризовал арго (в широком понимании) в том числе и в плане отношения социального диалекта к эмоциональной сфере человека: "Мы не ошибёмся, если в центр определения того, что такое арготическое слово, положим момент специфической однотонной окраски отдельных арготических слов. Основной общий признак, отличающий язык арготирующего от языка инженера или рабочего, заключается в эмоциональной насыщенности первого" (Лихачёв 1993, 115).

Таково в самом общем виде словарное измерение социального диалекта. Кроме этого, в социолингвистических концепциях конца ХХ -начала XXI вв. рассматриваются такие аспекты, как носители социолекта (молодёжный сленг, воровское арго, военный жаргон), а также среда и сфера общения. В свете новых исследований по теории языка данные параметры могут быть отнесены к дискурсивному измерению социального диалекта.

Термин дискурс относится к числу неоднозначных в различных разделах языкознания и литературоведения. Например, П. Серио говорит о восьми его значениях (Серио 1999). Подробный обзор различных точек зрения на термин дискурс даётся в работах В.И. Карасика (Карасик 2000а; 2000б). Он выделяет такие измерения дискурса, как прагмалингвистическое, психолингвистическое, лингвостилистическое, лингвокультурное, когнитивно-семантическое и социолингвистическое. Естественно, что для нашего исследования интерес представляют последние три измерения. "Лингвокультурное изучение дискурса, - полагает В.И Карасик, - имеет целью установить специфику общения в рамках определённого этноса, определить формульные модели этикета и речевого поведения в целом, охарактеризовать культурные доминанты соответствующего сообщества в виде концептов как единиц ментальной сферы, выявить способы обращения к прецедентным текстам для данной лингвокультуры. Дискурс как когнитивно-семантическое явление изучается в виде фреймов, сценариев, ментальных схем, когниотипов, т.е. различных моделей репрезентации общения в сознании. Социолингвистический подход к изучению дискурса предполагает анализ участников общения как представителей той или иной социальной группы и обстоятельств общения в широком социокультурном контексте" (Карасик 2000, 5).

В последнее время учёные делают попытки представить интегрированную дефиницию дискурса, которая была бы в целом выдержана в рамках новых парадигмальных рамок в лингвистике. Так, Н.Ф. Алефиренко, например, пишет, что "дискурс - это речемыслительное образование событийного характера в совокупности с прагматическими, социокультурными, психическими и паралингвистическими факторами" (Алефиренко 2002, 17). Мы видим, что названные факторы имеют дискурсивную природу и могут найти своё преломление в изучении социального диалекта. Дискурс в понимании Г. Н. Манаенко, предстаёт как "общепринятый тип речевого поведения субъекта в какой-либо сфере человеческой деятельности, детерминированный социально-историческими условиями, а также утвердившимися стереотипами организации и интерпретации тестов как компонентов, составляющих и отображающих его специфику" (Манаенко 2003, 92).

В свете дискурсивной модели анализа социолекта по-иному предстают и рассмотренные выше составляющие словарного измерения социолекта, такие как основные функции (корпоративно-профессиональная и субкультурная), экспрессивно-поэтический потенциал, основные риторические стратегии. Особое место в арго занимает эмотивная арготическая лексика как выразитель в том числе и дискурсивных потенций арготирующего. Следует отметить, что описание социального диалекта в терминах дискурса, понимаемого таким образом, - перспективное направление социолингвистики и общего языкознания, поскольку до настоящего времени исследования в данном ракурсе не проводились.



1.2 Психология эмоций в аспекте их языковой манифестации


Л. Г. Бабенко в своей работе "Лексические средства обозначения эмоций в русском языке" отмечает, что эмоции - одна из форм отражения, познания, оценки объективной действительности. Эта дефиниция эмоций является общей у представителей разных наук, прежде всего у психологов и философов. Кроме того, данное исходное определение эмоций у разных исследователей имеет следующее уточнение: эмоции - особая, своеобразная форма познания и отражения действительности, так как в них человек выступает одновременно и объектом, и субъектом познания, то есть эмоции связаны с потребностями человека, лежащими в основе мотивов его деятельности (Бабенко 1989).

Психологическая и психолингвистическая науки нацелены прежде всего на исследования функций эмоций в деятельности человека. Состояние изучения психологии эмоций, по мнению самих психологов, остается крайне неудовлетворительным. До сих пор не решена задача построения целостной, многоуровневой психологической теории эмоций. Подобное положение, отмеченное Л.Г. Бабенко в 80-е гг. ХХ в., остаётся актуальным и на сегодняшний день (Изард 2003; Измайлов, Черноризов 2004). Что касается психолингвистики, то в данной предметной области, на наш взгляд, сложилась парадоксальная ситуация: ни в одной из известных работ по психолингвистике эмоции не являются предметом отдельного рассмотрения (Белянин 1999; Залевская 2000; Леонтьев 2003; Лурия 1998; Слобин, Грин 2003; Фрумкина 2001).

Это создает определенные трудности для лингвистов, обращающихся к проблеме языковой манифестации эмоций. Одна из них - разнообразие классификаций эмоций и отсутствие общепризнанной классификации. Сам перечень основных эмоций не установлен окончательно ни в психологии, ни в физиологии (психологи насчитывают более 500 различных эмоций).

Достаточно сложными оказываются и процессы обозначения эмоций. Так, по наблюдениям Додонова "в разговорной практике мы часто пользуемся одним и тем же словом для обозначения разных переживаний, так что их действительный характер становится ясным только из контекста. В то же время одна и та же эмоция может обозначаться разными словами" (Додонов 1975, 23).

Завершая психологический обзор проблемы эмотивности, Л.Г. Бабенко резюмирует: "Учитывая все трудные и нерешенные вопросы психологической теории эмоций, лингвист в первую очередь должен исследовать собственно языковые механизмы обозначения и выражения эмоций, тем более что "чувства только тогда приобретают значение для лингвиста, когда они выражены языковыми средствами" (Вандриес 1937, 36)" (Бабенко 1989, 7). В итоге учёный говорит о том, что путь "от мира эмоций - к их языковому обозначению" пока не возможен, поэтому логичнее избрать иной путь: от языка - к набору эмоций.

По существу, речь идёт о выборе между ономасиологическим и семасиологическим аспектами анализа такого феномена, как эмоции. Под ономасиологией в лингвистике понимается "один из двух разделов семантики, семасиологии по направлению исследования от вещи или явления к мысли об этой вещи, явлении и к их обозначению языковыми средствами" (Кубрякова 1990, 345), тогда как под семасиологией - раздел языкознания, занимающийся лексической семантикой. Е.С. Кубрякова замечает, что "противопоставление ономасиологии и семасиологии носит гносеологический характер, ибо выбор того или другого аспекта в анализе явления обусловлен конкретными задачами исследования, но это противопоставление имеет и онтологические корни: переход от значения или смысла к формам его выражения соответствует деятельности говорящего, а переход от формы к значению - деятельности слушающего" (там же, 346). И далее Е.С. Кубрякова делает вывод, весьма важный для существа проводимого нами исследования: "Жёсткое противопоставление ономасиологии и семасиологии нецелесообразно, и в анализе ряда явлений правильнее совмещать ономасиологический подход с семантическим" (там же).

Мы полностью разделяем приведённую выше точку зрения и считаем, что исследование эмотивного лексикона социального диалекта должно совмещать ономасиологический подход с семантическим. Именно по этой причине мы полагаем, что необходим небольшой экскурс в проблематику психологии эмоций для того, чтобы обеспечить ономасиологическую составляющую проводимого анализа.

Психологи, рассматривая эмоции как сложный психический феномен, выделяют в нём, по меньшей мере, три составляющих:

"1) переживаемое и (или) осознаваемое чувство (состояние) - иными словами, феноменологию эмоций;

2) висцеральные процессы, происходящие в нервной, эндокринной, дыхательной и других системах организма и сопровождающие эмоции;

3) выразительные характеристики эмоций (экспрессия лица, интонация, жесты и поза)" (Измайлов, Черноризов 2004, 3).

Естественно, что лингвиста интересуют прежде всего первая и частично третья составляющая феномена эмоций, однако необходимо учитывать все аспекты в целом для непротиворечивой интерпретации собственно языковых фактов.

Рассмотрим основные положения феноменологии эмоций на материале дефиниций. Электронная энциклопедия "Кирилл и Мефодий" даёт краткую и в то же время ёмкую дефиницию исследуемому феномену: "ЭМОЦИИ (франц. emotion — волнение, от лат. emoveo — потрясаю, волную), реакции человека и животных на воздействие внутренних и внешних раздражителей, имеющие ярко выраженную субъективную окраску и охватывающие все виды чувствительности и переживаний. Связаны с удовлетворением (положительные эмоции) или неудовлетворением (отрицательные эмоции) различных потребностей организма.

Дифференцированные и устойчивые эмоции, возникающие на основе высших социальных потребностей человека, обычно называются чувствами (интеллектуальными, эстетическими, нравственными) (Кирилл и Мефодий 2003).

"Большой Российский энциклопедический словарь" слово в слово повторяет приведённую выше дефиницию (БРЭС 2003).

В статье, написанной известным психологом А.Н. Леонтьевым в соавторстве с К.В. Судаковым для "Большой Советской энциклопедии" эмоции и потребности объединяются на основе такой категории, как значимость (смысл) и рассматриваются в деятельностном аспекте: "Эмоции (франц. emotion, от лат. emoveo — потрясаю, волную), субъективные реакции человека и животных на воздействие внутренних и внешних раздражителей, проявляющиеся в виде удовольствия или неудовольствия, радости, страха и т. д. Сопровождая практически любые проявления жизнедеятельности организма, Э. отражают в форме непосредственного переживания значимость (смысл) явлений и ситуаций и служат одним из главных механизмов внутренней регуляции психической деятельности и поведения, направленных на удовлетворение актуальных потребностей (мотивации)" (Леонтьев, Судаков 1976).

Д. А. Леонтьев, развивая теорию смысла в психологии, отмечает "зависимость эмоционального переживания некоторого события от целостной иерархической системы жизненных ценностей, в которую это событие включено, от его психологического контекста" (Леонтьев 2003б, 164) и делает вывод: "Понятие смысла, выводя анализ за пределы сознания, в плоскость жизненного мира, позволяет преодолеть бинарную оппозицию аффекта и интеллекта, познания и чувства" (там же, 165).

Специальные энциклопедические словари в целом продолжают линию общих энциклопедий и в то же время усиливают антропологическую составляющую понятия эмоций: "ЭМОЦИИ - психическое отражение в форме непосредственного пристрастного переживания жизненного смысла явлений и ситуаций, обусловленного отношением их объективных свойств к потребностям субъекта. В процессе эволюции эмоции возникли как средство, позволяющее живым существам определять биологическую значимость состояний организма и внешних воздействий" (Психология 1990, 461). В данном определении акцентируется тот факт, что связь эмоций с животным миром носит прежде всего эволюционный характер.

Считаем уместным выявление феноменологической редукции (Степанов 2001, 31) понимания эмоций на основе сопоставления дефиниции энциклопедических и толковых словарей: "ЭМОЦИЯ, -и, ж. [фр. emotion] (псих.). Душевное переживание, волнение, чувство (часто сопровождаемое какими-н. инстинктивными выразительными движениями). Э. гнева, печали, радости. Он упрекнул себя в утрате способности управлять своими эмоциями. М. Горький" (Словарь Ушакова). Представленная дефиниция свидетельствует, что в языковом сознании эмоции понимаются только как человеческое качество. Словарь Ожегова и Шведовой даёт самое лапидарное определение эмоций: "ЭМОЦИЯ, -и, ж. Душевное переживание, чувство. Положительные, отрицательные эмоции. Э. радости.\ прил. эмоциональный, -ая, -ое. Эмоциональное воздействие" (СОШ).

Кроме словарных дефиниций, мы использовали описания эмоций в работах психологов, также носящие характер дефиниций. Так, крупнейший специалист в области психологии эмоций К. Изард пишет: "На сегодняшний день выработаны общие подходы к некоторым центральным вопросам теории эмоций. Так, например, достигнуто общее согласие по четырём важнейшим теоретическим предпосылкам. Во-первых, общепризнанно, что эмоциональная экспрессия выполняет коммуникативные функции, что особенно очевидно проявляется в раннем детстве. Во-вторых, все учёные согласны с тем, что эмоциональные переживания влияют на восприятие, мышление и поведение. В-третьих, эмоции лежат в основе социальных связей и являются интегральными составляющими теории темперамента, и личности. В-четвёртых, исследование эмоций и их функций в различных возрастных группах необходимо не только для понимания нормального развития личности, но также для диагностики и лечения психических нарушений" (Изард 2003, 426).

Приведённые дефиниции позволяют выделить параметры эмоциональных явлений:

  • это реакции на внешнее или внутренне воздействие;

  • связаны с удовлетворением или неудовлетворением потребностей;

  • бывают положительные (удовлетворение) и отрицательные (неудовлетворение);

  • отражают значимость явлений или ситуаций для организма;

  • возникли в ходе эволюции;

  • в языковом сознании свойственны только человеку.

Таковы основные итоги дефиниционного анализа эмоций. Далее рассмотрим основные теории эмоций, опираясь на работы Г.М. Бреслава (Бреслав 2004), Ч. А. Измайлова и А.М. Черноризова (Измайлов, Черноризов 2004), а также на материалы Интернет-сайта www.azps.ru.

В 1872 г. Ч. Дарвин опубликовал книгу "Выражение эмоций у человека и животных", в которой он сформулировал принципы выражения эмоций. В ней было доказано, что эволюционное понимание применимо не только к биофизическому, но и психолого-поведенческому развитию живого, что между поведением животного и человека непроходимой пропасти не существует (Дарвин 1940). Эти положения легли в основу теории эмоций, которая получила название эволюционной. Эмоции, согласно этой теории, появились в процессе эволюции живых существ как приспособительные механизмы, способствующие адаптации организма к условиям и ситуациям его жизни. Телесные изменения, сопровождающие различные эмоциональные состояния, по Дарвину, есть не что иное, как рудименты приспособительных реакций организма. "Хотя Дарвин и не дал сколь-нибудь связного представления о природе эмоций, его указания на роль специфических форм мимики и пантомимики, а также на участие нервной системы в порождении эмоций оказали заметное влияние на последующих исследователей эмоций как в конце XIX, так и в XX веке", -отмечает Г. М. Бреслав (Бреслав 2004, 14-15).

Ряд психологов (Г. Спенсер, Т. Рибо, немецкая биологически ориентированная психология) развивали идеи о биологическом происхождении человеческих эмоций из аффективных и инстинктивных реакций животных. Отсюда берёт начало рудиментная теория эмоций. С точки зрения этой теории выразительные движения, сопровождающие страх, рассматриваются как рудиментные остатки животных реакций при бегстве и обороне, а выразительные движения, сопровождающие гнев, рассматриваются как рудиментные остатки движений, сопровождающих некогда у наших животных предков реакцию нападения. Страх стал рассматриваться как заторможенное бегство, а гнев - как заторможенная драка. Иначе говоря, все выразительные движения стали рассматриваться ретроспективно.

Американский философ и психолог У. Джемс (1884 г.) и датский невропатолог-физиолог К. Ланге (1885 г.) поставили себе задачу найти источник живучести эмоций в самом организме человека и тем самым освободиться от ретроспективного подхода. У. Джемс считал, что определенные физические состояния характерны для разных эмоций -любопытства, восторга, страха, гнева и волнения. Соответствующие телесные изменения были названы органическими проявлениями эмоций. Именно органические изменения, по теории Джемса - Ланге, являются первопричинами эмоций. Отражаясь в голове человека через систему обратных связей, они порождают эмоциональное переживание соответствующей модальности (модальность в психологии понимается как основной способ, с помощью которого человек воспринимает окружающий мир). Сначала под действием внешних стимулов происходят характерные для эмоций изменения в организме и только затем, как их следствие, возникает сама эмоция.

Существенным является то, что органическое происхождение имеют только низшие эмоции, унаследованные человеком от животных предков: страх, гнев, отчаяние, ярость, но это неприменимо к таким "субтильным", по выражению Джемса, эмоциям, как религиозное чувство, любовь мужчины к женщине, эстетическое переживание.

Если концепция Джемса - Ланге (Джемс 1984) объясняла эмоции с позиции периферических нервных процессов, то теория Кэннона - Барда пыталась объяснить эмоции, отталкиваясь от процессов в центральной нервной системе.

В динамике эмоциональных процессов и состояний у человека не меньшую роль, чем органические и физические воздействия, играют когнитивно-психологические факторы. В связи с этим были предложены новые концепции, объясняющие эмоции динамическими особенностями когнитивных процессов.

Одной из первых подобных теорий явилась теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера (Фестингер 1999). Согласно ей, положительное эмоциональное переживание возникает у человека тогда, когда его ожидания подтверждаются, а когнитивные представления воплощаются в жизнь, т. е. когда реальные результаты деятельности соответствуют намеченным, согласуются с ними, или, что то же самое, находятся в консонансе. Отрицательные эмоции возникают и усиливаются в тех случаях, когда между ожидаемыми и действительными результатами деятельности имеется расхождение, несоответствие или диссонанс.

Субъективно состояние когнитивного диссонанса обычно переживается человеком как дискомфорт, и он стремится как можно скорее от него избавиться. Выход из состояния когнитивного диссонанса может быть двояким: или изменить когнитивные ожидания и планы таким образом, чтобы они соответствовали реально полученному результату, или попытаться получить новый результат, который бы согласовывался с прежними ожиданиями.

В современной психологии теория когнитивного диссонанса нередко используется для того, чтобы объяснить поступки человека, его действия в различных социальных ситуациях. Эмоции же рассматриваются в качестве основного мотива соответствующих действий и поступков. Когнитивным факторам, лежащим в их основе, придается в детерминации поведения человека гораздо большая роль, чем органическим изменениям.

Доминирующая когнитивистская ориентация современных психологических исследований привела к тому, что в качестве эмоциогенных факторов стали рассматривать также и сознательные оценки, которые человек дает ситуации. Полагают, что такие оценки непосредственно влияют на характер эмоционального переживания.

Согласно теории отечественного физиолога П.В.Симонова (Симонов 1998), возникновение эмоции обусловлено дефицитом прагматической информации; именно это вызывает эмоции отрицательного характера: отвращение, страх, гнев и другие. Положительные эмоции, такие как радость и интерес, появляются в ситуации, когда полученная информация увеличивает вероятность удовлетворения потребности по сравнению с уже существующим прогнозом. Эта теория позволяет понять, что отрицательные эмоции возникают, когда субъект располагает недостаточным количеством информации, а положительные - когда информация оказывается в избытке. Следовательно, отрицательные эмоции возникают чаще всего из-за неприятной информации и особенно при недостаточной информации; что касается положительных эмоций, то они возникают при получении достаточной информации, особенно тогда, когда она оказалась лучше ожидаемой.

Вслед за теориями, объясняющими взаимосвязь эмоциональных и органических процессов, появились теории, описывающие влияние эмоций на психику и поведение человека. Эмоции, как оказалось, регулируют деятельность, обнаруживая вполне определенное на нее влияние в зависимости от характера и интенсивности эмоционального переживания. Д.О. Хеббу (Hebb 1969) удалось экспериментальным путем получить кривую, выражающую зависимость между уровнем эмоционального возбуждения человека и успешностью его практической деятельности.

Между эмоциональным возбуждением и эффективностью деятельности человека существует криволинейная, "колоколообразная" зависимость. Для достижения наивысшего результата в деятельности нежелательны как слишком слабые, так и очень сильные эмоциональные возбуждения. Для каждого человека (а в целом и для всех людей) имеется оптимум эмоциональной возбудимости, обеспечивающий максимум эффективности в работе. Оптимальный уровень эмоционального возбуждения, в свою очередь, зависит от многих факторов: от особенностей выполняемой деятельности, от условий, в которых она протекает, от индивидуальности включенного в нее человека и от многого другого. Слишком слабая эмоциональная возбужденность не обеспечивает должной мотивации деятельности, а слишком сильная разрушает ее, дезорганизует и делает практически неуправляемой.

К тому, что было сказано об условиях и факторах возникновения эмоций и их динамики У. Джемсом, К. Ланге, У. Кенноном, П. Бардом, Д. Хеббом и Л. Фестингером, свою лепту внес С. Шехтер (Shachter, Singer 1962). Он и его соавторы предположили, что эмоции возникают на основе физиологического возбуждения и когнитивной оценки. Некоторое событие или ситуация вызывают физиологическое возбуждение, и у индивида возникает необходимость оценить содержание ситуации, которая это возбуждение вызвала. Тип или качество эмоции, испытываемой индивидом, зависит не от ощущения, возникающего при физиологическом возбуждении, а от того, как индивид оценивает ситуацию, в которой это происходит. Оценка ситуации дает возможность индивиду назвать испытываемое ощущение возбуждения радостью или гневом, страхом или отвращением или любой другой подходящей к ситуации эмоцией. По Шехтеру, то же самое физиологическое возбуждение может испытываться, как радость или как гнев (или любая другая эмоция) в зависимости от трактовки ситуации. Он показал, что немалый вклад в эмоциональные процессы вносят память и мотивация человека. Концепция, предложенная С. Шехтером, получила название когнитивно-физиологической.

К познавательной детерминации эмоций может быть отнесены исследования феномена стресса Ричардом Лазарусом. Лазарус отметил опосредующую роль психологических процессов в возникновении стресса и процессов оценки как стрессового стимула, так и ситуации в целом. Также были рассмотрены процессы психологической защиты, которые предполагают переработку угрожающей информации с точки зрения защиты (Лазарус 1970). "Угроза по Лазарусу, - отмечает Г.М. Бреслав, -представляет предвосхищение человеком некоторого будущего столкновения с какой-то опасной для него ситуацией, то есть определяется на основе процесса оценки" (Бреслав 2004, 32). Лазарус попытался подвергнуть экспериментальному изучению роль процессов оценки в порождении эмоциональных явлений. В своих более поздних работах он обращал внимание на тот факт, что теория эмоций должна не только определять эмоциональные явления и классифицировать их, но и интегрировать биологические универсалии и социокультурные факторы.

Описанные выше теории (начиная с теории Джемса - Ланге) Г.М. Бреслав объединяет в детерминистские теории, поскольку они акцентируют внимание на механизме детерминации. Теория эмоций Ф. Крюгера, активационная теория, мотивационная теория, а также теория базовых эмоций переносят акцент с механизма детерминации на проявление или функцию эмоций.

Термин "базовые" эмоции используется в значении "фундаментальные" и понимается в психологии по-разному. Базовые эмоции могут быть представлены в качестве определённых оппозиций.

Чтобы выявить эти минимальные пары, можно обратиться к различным моделям эмоционального пространства: горизонтальная плоскость трёхмерного пространства Вундта, круг Шлосссберга, цилиндрическая модель Вудвортса - Шлоссберга, круговая траектория Экмана, трёхмерная модель Плачика (Измайлов, Черноризов 2004). Несмотря на геометрическую сложность пространственной организации в названных моделях, все они оперируют примерно одним списком эмоций. Так, Р. Плачик выделяет 8 основных прототипов эмоционального поведения и 8 соответствующих типов базовых эмоций. Поведенческие типы могут быть объединены в противопоставленные пары, и соответственно в пары объединяются базовые эмоции: 1) разрушение (гнев) - защита (страх); 2) инкорпорация (принятие, одобрение) - отвержение (отвращение); 3) репродукция (радость) -депривация (горе, уныние); 4) исследование (любопытство, предвосхищение) - ориентировка (удивление). Каждое из этих измерений расширяется и включает в себя спектр схожих эмоций. Отвержение включает скуку, нежелание, антипатию, отвращение, омерзение, ненависть; депривация включает задумчивость, меланхолию, печаль и скорбь.

Р. Плачик также предлагает язык описания эмоций, который состоит из трёх "подъязыков": субъективный язык (с помощью которого мы называем эмоции, например страх, ужас), язык поведения (в котором характеризуются стратегии поведения индивидуума, например избегание или атака) и язык функций (в котором характеризуются функции организма, например защита) (Plutchik 1970).

Наиболее развёрнутое описание термина "базовые эмоции" даёт К. Изард, который выделяет такие характеристики:

  1. Базовые эмоции имеют отчётливые нервные субстраты.

  2. Они проявляются при помощи специфической мимики.

  3. Они влекут за собой отчётливое переживание, осознаваемое человеком.

  1. Базовые эмоции возникли в результате эволюционных процессов.

  2. Базовые эмоции оказывают организующее влияние на человека и служат его адаптации (Изард 2003).

Данный обзор теорий эмоций, не претендует на полноту, однако даёт возможность существенно расширить дефиниционные характеристики эмоций.

Обобщим представления об эмоциях, которые получили отражение в той или иной форме в описанных выше теориях. Во-первых, эмоции, в отличие от познавательных процессов, выражают отношение между индивидом и окружающей средой: потребностями и возможностями их удовлетворения, целями и реальностью их достижения. Во-вторых, наиболее типичные и значимые виды подобных ситуативных отношений называются эмоциями (гнев, радость, страх и подобные), тогда как виды внеситуативных отношений называют чувствами (любовь, уважение, ненависть, презрение и подобные). В-третьих, эмоциональные явления предполагают включённость всех систем организма в процессы обеспечения поведения и сознания, причём характер данной включённости не привязан к конкретным эмоциям и может варьировать в широком диапазоне. В-четвёртых, эмоции могут проявляться в качестве механизма как конструктивного, так и деструктивного поведения, но в любом случае являются необходимым, а значит, постоянным компонентом регуляции (Бреслав 2004).

Дадим более подробную характеристику чувствам как особым эмоциям, возникающим на основе высших социальных потребностей человека. Многогранность чувств, их проявление на различных уровнях отражения и деятельности, способность к слиянию и сочетанию, их приспособительный характер исключают возможность простой линейной их классификации. Чувства различаются по модальности, по интенсивности, продолжительности, глубине, осознанности, генезису, сложности, условиям возникновения, выполняемым функциям, воздействию на организм, форме своего развития, по уровням проявления в строении психического (высшие -низшие), по психическим процессам, с которыми они связаны, по потребностям, по предметному содержанию и направленности, по особенностям их выражения, нервному субстрату.

Существующие классификационные схемы чувств различаются соотношением своей теоретической и эмпирической обоснованности. Наиболее распространенная классификация чувств выделяет отдельные их подвиды по видам деятельности, в которых они проявляются. Особую группу составляют высшие чувства, в которых заключено все богатство эмоциональных отношений человека к социальной действительности. К области нравственных чувств относится все то, что определяет отношение человека к социальным учреждениям, к государству, к определенному классу, к другим людям, к самому себе.

Познавательная деятельность порождает у человека познавательные, или интеллектуальные чувства. Их предметом является как сам процесс приобретения знаний, так и его результат; вершиной интеллектуальных чувств является обобщённое чувство любви к истине. Среди высших чувств важное место занимают практические чувства, связанные с деятельностью: трудом, учением, спортом. К высшим чувствам относятся также эстетические чувства, предполагающие осознанную или неосознанную способность при восприятии явлений окружающей действительности руководствоваться понятиями прекрасного. Интеллектуальные, практические, эстетические чувства возникают в единстве с нравственными чувствами и обогащаются в связи с ними.

По степени обобщенности предметного содержания чувства подразделяются на конкретные (например, чувство к ребенку, произведению искусства), обобщенные (чувства к детям вообще, к музыке) и абстрактные (чувство справедливости, трагического).

Эмоциональные явления можно классифицировать в зависимости от субъективной ценности возникающих переживаний. Б.И. Додоновым выделены такие виды подобных "ценных" эмоций, как альтруистические, коммуникативные, романтические, гностические, эстетические, гедонистические и другие (Додонов 1975).

Эмпирически на основе формы непосредственного переживания выделены такие чувства: счастье, самоуважение, любовь, стыд, чувство комического, юмор, ирония, чувство трагического, смятение, раскаяние, страх, обида.

Отсутствие исчерпывающей классификации чувств объясняется их большим разнообразием, а также исторической изменчивостью.

Кроме того, следует учитывать иерархию эмоций, в которой выделяются высшие чувства, детерминированные социальными, нравственными, эстетическими и иными условиями.

Завершим описание психологии эмоций характеристикой основных функций эмоций.

  1. Наиболее древней является подкрепляющая функция, которая служит для решения универсальной поведенческой задачи максимизации или минимизации возникшего эмоционального состояния: приближения или избегания.

  2. Переключающая функция состоит в выборе мотивации, которая соответствует не только той или иной потребности, но и внешним условиям её удовлетворения в данной ситуации и в данный момент.

  3. Компенсаторная (замещающая недостаток информации) функция проявляется, во-первых, в мобилизации вегетативных сдвигов (учащение сердцебиения, повышение кровяного давления, выброс в кровяное русло гормонов), как правило, превышающее реальные нужды организма.

4. Коммуникативная функция - это порождение и восприятие эмоций в мимике, голосе, физических характеристиках речи. По мнению ряда исследователей, около 90% эмоционального общения происходит на неречевом уровне (Измайлов, Черноризов 2004). Таковы основы психологии эмоций, игнорировать которые не может исследователь, даже если он идёт от языкового выражения – к эмоциям, а не наоборот.


1.3 Эмотивность и эмотивные единицы в арго


Лингвистическое описание эмоций имеет определённую традицию. Как отмечает Л.Г. Бабенко, "благодаря фундаментальным исследованиям Н.Д. Арутюновой, Е.М. Вольф, Е.С. Кубряковой, В.Н. Телия, мы имеем достаточно полное представление о системе оценочных значений, в том числе и о структуре оценки эмотивной лексики" (Бабенко 1989, 10). Кроме этих работ, следует добавить монографии самой Л.Г. Бабенко, В.И. Шаховского, работы Ю.Д. Апресяна, В. Ю. Апресян, А. В целом лингвисты отмечают два возможных направления исследования данного феномена - от эмоций к языковым средствам, их выражающих, и от языковых средств к эмоциям. Второй путь признаётся более эффективным и реальным, поскольку единой нелингвистической теории эмотивности не существует.

В одной из своих работ с весьма широким названием "Русский язык" А. Вежбицкая говорит о признаках, семантических свойствах, которые отчётливо выступают в русском самосознании. К таким признакам она относит (1) эмоциональность, (2) иррациональность, (3) неагентивность и (4) любовь к морали (Вежбицкая 1996б). Характерно, что на первое место в данном перечне поставлена эмоциональность - "ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков" (там же, 33-34). Таким образом, задача исследования эмоциональности как свойства, характерного для русского языка в целом, на материале его социальной разновидности представляется вполне оправданной.

Можно отметить, что, несмотря на длительную традицию описания эмоций в языке, эмотивные параметры социолекта практически не исследовались. Исследование эмотивного арготического лексикона связано с решением нескольких задач: 1) определением состава языковых единиц, вербализующих эмоции в арго; 2) выработкой теоретико-методологической позиции по проблеме содержания и структуры эмотивной языковой единицы в арго; 3) определением лингвистической базы, являющейся материалом исследования арго; 4) разработкой процедур, связанных с изучением содержания языковых единиц, вербализующих эмоции в лингвокультурном пространстве арго.

Обозначим свою позицию по названной проблематике. Выявление состава языковых единиц, вербализующих эмоции в арго, тесно связано с определением позиции по проблемам эмотивности в языке и сущностных характеристик эмотивного компонента значения языковой единицы, поэтому наше рассуждение мы начнём с описания понятия "эмотивность".

Под эмотивностью мы понимаем свойство языковых единиц "быть одним из средств выражения чувств и эмоций" (Слюсарева 1990, 564). Приведённая цитата раскрывает сущность эмоциональной функции языка, а средства, манифестирующие данную функцию, характеризуются таким свойством, как эмотивность. Функция языка быть средством выражения эмоций имеет разное название - эмотивная, экспрессивная, эмотивно-волюнтативная. На лексико-семантическом уровне данная функция проявляется в наличии единиц особого рода, которые в своей семантике содержат эмотивную информацию. Эмотивность неразрывно связана с экспрессивностью и оценочностью, однако они не идентичны. Их объединяет принадлежность к эмотивной сфере языка, которая противопоставляется интеллектуальной (информационной, рациональной, логической) сфере. Под экспрессивностью понимается способность языковых единиц к усилению воздействия в акте коммуникации. Так, Е.М. Галкина-Федорук экспрессией называет усиление выразительности, увеличение воздействующей силы речи. Относительно соотношения эмоциональности и экспрессивности она отмечает: "выражение эмоций в языке всегда экспрессивно, но экспрессия в языке не всегда эмоциональна" (Галкина-Федорук 1958, 121). Таким образом, понятие экспрессивности оказывается шире эмоциональности, тогда как понятие эмотивности содержательнее экспрессии, поскольку эмоциональность многообразна в своих проявлениях, а экспрессивность сводится в основном к усилению.

Соотношение эмотивности и оценки также характеризуется тесной связью. Как отмечалось в предыдущем параграфе, эмоциональные явления выражают отношения между индивидом и окружающей средой, что с неизбежностью ведёт к оценке возможности/невозможности удовлетворения потребностей, достижения целей. Неслучайно эмоции делятся на положительные и отрицательные. Однако широта проявления эмоций однозначно говорит о том, что эмотивность шире оценочности; эмоции, хотя и выстраиваются в оппозиционные пары, насчитывают множество подобных оппозиций. В этой связи очень тонким и точным представляется замечание С.Л. Рубинштейна: "Эмоции можно предварительно в чисто феноменологическом плане охарактеризовать несколькими особенно показательными признаками. Во-первых, в отличие, например, от восприятий, которые отражают содержание объекта, эмоции выражают состояние субъекта и его отношение к объекту. Эмоции, во-вторых, обычно отличаются полярностью, то есть обладают положительным или отрицательным знаком: удовольствие - неудовольствие, веселье - грусть, радость - печаль т. п. Оба полюса не являются обязательно внеположными. В сложных человеческих чувствах они часто образуют противоречивое единство: в ревности страстная любовь уживается с жгучей ненавистью" (Рубинштейн 2003, 551).

Таким образом, эмотивность оказывается уже экспрессивности, но информативнее её. Связь эмотивности с оценочностью облигаторна, эмотивность не укладывается в триаду положительная - нейтральная -отрицательная оценка. Кроме того, информационный потенциал эмотивности намного богаче двух полюсов оценки.

Под эмотивными арготическими единицами в работе понимаются такие единицы словаря арго, которые в своём значении несут информацию об эмоциональных явлениях, чувствах. Эта информация может быть двух видов: а) о самих эмоциях и чувствах; б) об эмоциональном отношении к тому или иному явлению действительности. Такие единицы представлены в арго следующими разновидностями лексикона: 1) лексемами, 2) фразеологизмами. Среди лексем мы выделяем а) междометия, б) производные слова, в) лексемы, полученные путём семантической деривации (на основе метафоры и метонимии).

Прежде чем перейти к описанию значения эмотивных единиц, обсудим некоторые теоретические конструкты, позволяющие моделировать семантику единиц данной разновидности.

По традиции, берущей начало в трудах основателя семиотики Ч. Пирса (Пирс 2001), аспекты значения лексической единицы соотносятся с аспектами языкового знака. Так, семантика характеризует отношение знака к десигнату - тому, на что он указывает, что выражает; прагматика -отношение знака к интерпретатору; синтактика - отношение знака к знаку. Эти три отношения образуют соответствующие измерения семиозиса, или три аспекта знака. Их роль в семиотическом понимании языка очень важна, о чём говорит Ч. Моррис: "Язык в полном семиотическом смысле этого термина есть любая межсубъектная совокупность знаковых средств, употребление которых определено синтаксическими, семантическими и прагматическими правилами" (Моррис 2001, 67-68). В соответствии с аспектами семиозиса выделяются следующие типы значений по характеру передаваемой информации: денотативное, сигнификативное, прагматическое и синтаксическое. Мы видим, что семантическому аспекту знака соответствуют два вида значения - денотативное и сигнификативное. В лингвистике предпринимались попытки устранить несоответствие между аспектами знака и типами значения. И. М. Кобозева по этому поводу пишет: "Известно предложение философа Г. Клауса ввести в семиотику соответствующее уточнение, введя вместо нерасчленённого семантического измерения: семантическое (определяемое как отношение языкового выражения к отображению объекта в сознании носителя языка к самим объектам) и сигматическое (отношение языкового выражения к самим объектам). Соответственно количество аспектов знака увеличивается с трёх до четырёх: 1) синтактика; 2) семантика; 3) сигматика; 4) прагматика. Однако новый термин не получил широкого распространения, поскольку для обозначения отношения языкового выражения к тому времени уже утвердился термин "референция", или предметная отнесённость" (Кобозева 2000, 46).

Несмотря на этот факт, в лингвистике получил широкое распространение четырёхаспектный подход к лексическому значению. Так, Л. А. Новиков полагает, что лексическое значение подразделяется на сигнификативное, структурное, эмотивное и денотативное. Сигнификативное значение - "это специфически языковое отражение объективной действительности, основное языковое содержание лексической единицы" (Современный русский язык 2001, 180). Структурное значение -"это формальная характеристика свойств лексической единицы, определяющее её место в системе языка. Такое значение (в соответствии с аспектом синтактики в семиотике) раскрывается через отношение знаков (единиц) друг к другу" (там же). "Эмотивное значение - специфически языковое выражение оценки обозначаемого с помощью стилистически маркированных лексических единиц <...>. Это оценочный, эмоциональный, экспрессивный, стилистически характеризующий компонент значения. Эмотивное значение имеет прагматический характер и определяется как закреплённое в языковой практике отношение говорящего к словам и к тому, что они обозначают, а также соответствующее воздействие на людей" (там же, 183). Денотативное значение - "это предметное значение лексической единицы. В соответствии с сигматикой в семиотике оно определяется через отношение языковой единицы <...> к конкретному предмету действительности, данной ситуации" (там же, 184).

Мы видим, что концепция Л. А. Новикова в принципе не отличается от описанной выше четырёхкомпонентной структуры: структурное значение в терминологии Л. А. Новикова эквивалентно синтаксическому, эмотивное -прагматическому.

В.Г. Гак в структуре лексического значения выделяет прежде всего два аспекта: сигнификативный и денотативный, а прагматический и синтаксический определяет как сопутствующие им: "Прагматический аспект лексического значения слова включает экспрессивно-эмоциональную оценку и разнообразные коннотации. Синтаксический аспект (отношения между знаками) определяется собственно синтагматически - его связями с другими значениями в словосочетании и предложении, и парадигматически - его позицией внутри синонимического ряда" (Гак 1990, 262). Такое или похожее понимание аспектов лексического значения (и его компонентов) мы находим и в других работах.

В то же время ряд исследователей говорит о неоднозначном характере деления предметно-логического ядра значения на составляющие его компоненты. И.М. Кобозева, в целом следующая четырёхкомпонентной структуре значения, пишет о том, что значимость денотативного и сигнификативного компонентов в значении различных слов неодинакова, и это особенно заметно при сопоставлении конкретной и абстрактной лексики. Конкретная лексика в большей степени тяготеет к денотативному значению и обозначается как референтные, идентифицирующие имена, жёсткие десигнаторы. Абстрактная лексика характеризуется сигнификативным характером значения и обозначается как, атрибутивные дескрипции, предикатные имена, нежёсткие десигнаторы. Суммируя, можно отметить, что в таком понимании (референтном) денотат противопоставляется сигнификату по линии "язык - речь" (например, у Л.А. Новикова). Однако в этом случае для обозначения данного явления есть устоявшийся термин референт, который удобен своей однозначностью в данном контексте.

Во втором понимании денотат соответствует содержанию понятия, экстенсионалу (по Р. Карнапу), а сигнификат - его объёму, интенсионалу. Однако такое логическое противопоставление далеко не всегда изоморфно языковым дихотомиям. В-третьих, денотат "определяется как связанный с данным словом целостный образ типичного, эталонного представления соответствующего данному слову классу сущностей (т.е. <.> экстенсионала). В когнитивной семантике такой образ называют прототипом соответствующей категории сущностей" (Кобозева 2000, 83).

З.Д. Попова, И.А. Стернин (Попова, Стернин 1984), Л.Г. Бабенко (Бабенко 1989), В.И. Шаховский (Шаховский 1994), В.Н. Телия (Телия 1996), Н.Г. Комлев (Комлев 2003), Дж. Лайонз (Лайонз 2003) предпочитают использовать термин "денотативный компонент", который соответствует семантическому аспекту в семиотике. Так, З.Д. Попова и И.А. Стернин полагают, что "в значении слова выделяется предметно-логическая часть, которая соответствует понятию, и дополнительная, коннотативная часть, отражающая вообще субъективные моменты человеческого восприятия данного понятия и его наименования" (Попова, Стернин 1984, 27). Такое понимание денотации характеризуется тем, что оно полностью покрывает логико-предметную часть значения и противопоставляется коннотации.

А.А. Уфимцева отмечает тот факт, что "разграничение лексического содержания на денотативный и сигнификативный его аспекты довольно относительно и трудно определимо" (Уфимцева 2003, 153). С учётом этих трудностей, а также того, что и денотат, и сигнификат "имеют общее основание - объективное логико-предметное содержание" (там же), Л.Г. Бабенко в своём анализе эмоциональной лексики сочла "возможным не разграничивать денотативный и сигнификативный компоненты лексического значения, оперировать преимущественно термином "денотация", придерживаясь более широкого его толкования: денотация -часть лексической семантики, многокомпонентная, иерархически организованная, содержащая информацию о разнообразных фактах действительности, в числе и информацию о человеческих эмоциях" (Бабенко 1989, 21).

Мы также используем термин "денотативный компонент" в описанном выше смысле по следующим основаниям. Во-первых, исследователи эмотивной лексики (Л.Г. Бабенко, В.И. Шаховский) поступают именно таким образом. Во-вторых, объективное логико-предметное содержание единиц эмотивного арготического лексикона отличается от литературной лексики эмоций и эмоциональной лексики своим недифференцированным характером. Арготические эмотивы зачастую совмещают в себе свойства конкретной и абстрактной лексики, референтных имён и атрибутивных дескрипций. В-третьих, отмеченный характер арготической лексики, который детерминирован онтологическими свойствами социолекта, накладывает свой отпечаток на характер толкования лексемы или фразеологизма. В отношении арго нельзя утверждать, что "толкования значений слов в толковых словарях описывают прежде всего сигнификативный слой значения слова, репрезентируя совокупность существенных признаков обозначаемых словом объектов" (Кобозева 2000, 81): недостаточный уровень развития социолектной лексикографии, во многом обусловленный сложностью объекта лексикографического описания, не позволяет сделать подобного утверждения.

В.И. Шаховский определяет эмотивную семантику слова как "опосредованное языком отношение эмоционально-социологизированных представлений человека к окружающему миру" (Шаховский 1994, 20). Эмотивность, по В.И. Шаховскому, концентрируется в эмотивном компоненте, который может манифестировать эмотивное значение и эмотивную коннотацию. "Функцией эмотивного значения является самостоятельное выражение типизированного эмоционального состояния или отношение говорящего к миру <.>, а функцией эмотивной коннотации является эмоциональное сопровождение логико-предметной номинации, передающее эмоциональное отношение говорящего к объекту наименования или к его отдельным признакам" (там же, 21).

Эмотивный компонент в значительной мере представляет собой сложное образование. Говоря об идиомах, В.Н. Телия полагает, что эмотивный компонент составляет информационную вершину идиомы. Как полагают фразеологи, отличительной чертой мотивационного компонента является его способность генерировать эмотивность. "Эмотивный макрокомпонент значения идиом объединяет в себе всю информацию, соотносимую с чувством-отношением субъекта к обозначаемому", -полагает В. Н. Телия (Телия 1990, 42). В значительной мере это относится и к эмотивным арготическим лексемам. Для научных исследований последнего десятилетия характерно появление новых точек зрения на проблему статуса коннотативного макрокомпонента в структуре значения языковых единиц. Обратимся к пониманию языковых функций известным чилийским учёным У. Матураной (Матурана 1996). Его идеи в сжатой форме формулирует В.В. Петров: "Как утверждает Матурана, основная функция языка заключается не в передаче информации и осуществлении референции к независимым от него сущностям, а в ориентации ориентируемого в его собственной когнитивной области. Для слушателя важно не само содержание "сообщения", а те операции внутри когнитивной области, которые оно вызывает. По сути дела, слушатель сам создаёт ту информацию, активизирует и формирует те значения, которые призваны обеспечить его оптимальное содержание с окружающей средой. В рамках этого подхода иным представляется и сам процесс познания в целом. Если с точки зрения традиционного когнитивного подхода познание - формирование новых ментальных репрезентаций, отображающих в той или иной степени реальность, то, согласно Матуране, знать - значит вести себя адекватным образом, сохраняя идентичность живой системы. При этом основной функцией языка как системы ориентирующего поведения является коннотация, а отнюдь не денотация, к которой мы так давно привыкли" (Петров 1996, 8).

Для более детального анализа значения арготической эмотивной единицы представим её строение в терминах макрокомпонентов. Подобная идея представляется весьма полезной, если она не становится самоцелью и не замыкается в чисто структурных построениях. В этом случае значение можно рассматривать как соединение макрокомпонентов, находящихся в сложных отношениях корреляции и детерминации; не исключаются также иерархические отношения между ними. Основываясь на концепциях современных семасиологов, связанных с нецельностью и иерархичностью содержания языковой единицы, а также на исследованиях, посвящённых специфике информации и структуры значения эмотивных языковых единиц, полагаем, что компонентная структура значения эмотивной арготической лексемы является следующей. Облигаторным является грамматический макрокомпонент (Г), занимающий наиболее высокую позицию в данной иерархии. (Грамматический макрокомпонент включает в себя категориальные семы, относящие лексему к той или иной части речи, а также грамматические семы, такие как род, число, падеж, вид, залоговые показатели и тому подобные). Значительно возрастает роль стилистического макрокомпонента (С). (Стилистический макрокомпонент содержит семы, маркирующие данную лексему как принадлежащую арго. С позиции носителя литературного языка семы такого рода характеризуют арготические лексемы как нелитературные и принадлежащие определённому социальному диалекту. С позиции носителя арго семы такого рода характеризуют арготические лексемы как принадлежащие "своему" языку, они выполняют функцию социолектной идентификации для говорящего на арго). Стилистический макрокомпонент в значительной мере задаёт параметры интерпретации других составляющих значения, в том числе и денотативного (Д) макрокомпонента. Это особенно важно, когда мы имеем дело с лексемами, омонимичными с лексемами литературного языка. Затем следует оценочный компонент, который характеризует положительно/отрицательно/нейтрально информацию, содержащуюся в денотативном макрокомпоненте. Содержание оценочного компонента (О) формируется исходя из значения слова, рассмотренного в рамках арготической аксиологии, базирующейся на субкультурных ценностях. Эмотивный компонент (Э) аккумулирует эмоциональные семы денотативного и оценочного компонентов и сосредотачивает в себе чувственные аспекты значения лексемы. В традиционной парадигме стилистический, оценочный и эмотивный компоненты относят к коннотативному макрокомпоненту. Однако сказанное выше позволяет нам говорить об относительно самостоятельном их статусе.

В научных исследованиях последнего десятилетия фразеологическое значение представляет собой структурное образование, состоящее из нескольких макрокомпонентов, находящихся друг с другом в сложных системных отношениях. Обычно выделяются грамматический, денотативный и коннотативный макрокомпоненты (компоненты) значения. В коннотативном макрокомпоненте, в свою очередь, выделяют оценочный, образный, эмотивный и стилистический компоненты. Таким образом, можно констатировать, что на уровне максимально крупных блоков структура значения фразеологизма близка к структуре значения эмотивной лексемы. В целом близка к такому пониманию структуры значения фразеологизма концепция В.Н. Телия, изложенная в ряде её работ (Телия 1990, 1996а, 1996б).

Как считает В.Н. Телия, "обязательными, или облигаторными, для идиом, способных обозначать факты внеязыковой действительности, являются денотативный, или дескриптивный (то есть описывающий эту действительность с точностью до класса признаков), макрокомпонент - (Д) и макрокомпонент (Г), отображающий все грамматические, или кодовые, свойства идиомы" (Телия 1990б, 37).

Денотативный макрокомпонент и грамматический макрокомпонент формируют лексико-грамматическое значение идиомы. Естественно, что значение фразеологизма не сводимо к этому типу значения, хотя толкование идиом в словарях зачастую ограничивается подобной информацией, что является неоправданной редукцией актуального значения идиомы.

Если рассматривать структуру значения с позиции иерархического устройства, то нельзя сказать, что грамматический макрокомпонент занимает доминирующую позицию по отношению к денотативному. Неоднозначность интерпретации фразеологизмов в частеречных признаках говорит о более сложном грамматическом содержании фразеологизмов в сопоставлении со словом; оно как бы рассеяно по всем макрокомпонентам. На эту особенность грамматического значения обращают внимание многие исследователи. Так, С.Б. Куцый в связи рассматриваемой проблемой отмечает: "Если в случае лексикализации концепта языковой смысл (термин Н.Ю. Шведовой - А. Ц.) фактически представляет собой совпадение с категориальным значением частей речи, то идиомы не вписываются в прокрустово ложе частей речи. К признаковому смыслу мы относим такие разноструктурные идиомы, как ворочать (тысячами) миллионами, грести (загребать) деньги лопатой, жить припеваючи, как (будто, словно, точно) сыр в масле кататься, купаться в золоте, только птичьего молока нет, денег куры не клюют, деньги девать некуда, копеечка водится, богат как Крёз, в капитале, с толстым карманом. Поступать таким образом нам позволяет актуальное значение названных идиом и их функция в речи. Когда мы говорим, что Х ворочает миллионами, гребёт деньги лопатой; у Ха денег куры не клюют; Х богат как Крёз, Ху деньги девать некуда, то мы характеризуем Х как обладающего признаками богатства в той или иной степени" (Куцый 2003, 367).

Особое место занимает мотивационный макрокомпонент значения фразеологизма (М). Это сложное образование, в которое входят: "сам образ, лежащий в основе переосмысления "буквального" значения сочетания слов; гештальт, остающийся от образа как ассоциативно-образная память идиомы; внутренняя форма как способ организации значения идиомы; вид тропеического преобразования, а также другие средства транспозиции исходного образа в форму значения идиомы" (Телия 1990, 42). Главная отличительная черта мотивационного макрокомпонента - это его способность возбуждать эмотивность. "Эмотивный макрокомпонент значения идиом объединяет в себе всю информацию, соотносимую с чувством-отношением субъекта к обозначаемому" (там же).

Эмотивный макрокомпонент (Э) опирается на перечисленные выше компоненты значения идиомы, представляя собой информативную вершину идиомы. Содержание эмотивного макрокомпонента может в значительной мере варьировать в зависимости от ситуации, то есть мы имеем дело с явлением, которое В.Н. Телия называет "эмотивной полисемией", принимающей в некоторых ситуациях вид энантиосемии. Такого же мнения придерживаются и другие исследователи.

Неоднозначно решается вопрос о статусе стилистического макрокомпонента в структуре значения фразеологизма. С.К. Башиева полагает, что данный компонент является составной частью коннотативного значения, причём несёт его основную нагрузку (Башиева 1995). М.И. Фомина в стилистическое значение включает весь коннотативный потенциал - экспрессивность, эмоциональность, оценочность (Фомина 1990). Однако такое широкое понимание стилистического значения в последнее время встречается редко. В.Н. Телия считает, что "если допустить, что функционально-стилистическая маркированность - это сигнал уместного или неуместного для данной сферы коммуникации употребления, то такой сигнал в формуле значения оповещает о всей совокупности информации, несомой значением идиомы, поэтому он предшествует всему кортежу" (Телия 1990, 44). Как правило, стилистический компонент помещается после всех компонентов, однако, по мнению В.Н. Телия, препозиция лучше отражает онтологию.

В нашем исследовании макрокомпонентная структура значения фразеологизма имеет следующий вид. Препозицию/постпозицию занимает стилистический макрокомпонент (С). Далее следует денотативный макрокомпонент (Д), который является поводом для рациональной оценки, заключающейся в оценочном компоненте (О). Мотивационный макрокомпонент (М) выполняет интродуктивно-коннотативную роль. Эмотивный макрокомпонент (Э) связан импликативными отношениями с мотивационным и представляет собой вершину значения фразеологизма. Грамматический макрокомпонент (Г) имеет нелокализованный характер и рассеян по всей структуре значения фразеологизма.

Далее рассмотрим круг вопросов, связанных с проблематикой арготического корпуса. В принципе корпусом для арго могут быть три основных базы данных. Во-первых, это речь носителей арго и материал, полученный в результате такого наблюдения. Во-вторых, это арготизмы в художественных произведениях и публицистике. И, в-третьих, это лексикографические и справочные источники. Подобный "веер" исходит из онтологии данного социального диалекта, принятых в отечественной лингвистике подходов к эмпирическим данным и ситуации, имеющей место в изучении арго.

Первый источник привлекает прежде всего кажущейся достоверностью и актуальностью получаемого материала. Однако у данного источника есть недостатки, делающие этот путь сбора материала неприемлемым в настоящем исследовании. Назовём их:

  1. Экстенсивность и низкая количественная эффективность. Эти факторы могут не приниматься во внимание, когда другие источники отсутствуют или когда подобные источники по тем или иным причинам не могут вводиться в научный оборот. В ситуации же, когда исследователю доступны тысячи и десятки тысяч единиц, подобный сбор материала с целью изучения определенной части лексикона социолекта не может быть признан оптимальным решением.

  2. Носители арго отрицательно относятся к стремлению лиц, не состоящих в данной социокультурной общности, изучать их язык. И это обстоятельство оказывает отрицательное влияние на качестве и объеме материала. Так, в словаре тюремно-лагерно-блатного жаргона есть выражение феня в ботах - человек, изучающий воровской жаргон, но не являющийся блатным. Каламбурное образование выражения (ср. по фене ботать - говорить на арго) и получившиеся в результате образное основание красноречиво свидетельствуют об отрицательной эмоционально-экспрессивной оценке денотата. Сходные коннотации имеют место и в выражении фраер набушмаченный - человек, хорошо знающий традиции, законы, жаргон воровского мира, но не относящийся к нему (ТЛБЖ), где фраер - человек, не имеющий отношения к воровской (преступной) среде, и набушмаченный от набушмачиться - притвориться, прикинуться.

  3. Высокая степень временной и пространственной вариативности арго. Данное свойство жаргонов и арго не позволяет делать выводы относительно релевантных арготических характеристик даже на относительно больших массивах, собранных методами наблюдения и анкетирования.

  4. Сложность или практическая невозможность наблюдения за речью носителей арго в естественной среде (без использования специальных технических средств) (Красса 2000, 37).

К уже сказанному добавим замечание А.А. Сидорова по этому поводу: "На вопрос "Ты по фене ботаешь?" чаще всего последует ответ - "А ты на х.. летаешь?". Выражения "ботать по фене", "ходить по музыке" выдают профана, "приблатнённого" - человека, далекого от уголовного мира, но пытающегося показаться "знатоком". (Сидоров 2000).

Полагаем, что арготизмы в текстах художественной литературы могут использоваться в качестве источника, но лишь дополнительного и с большими оговорками. Такого мнения придерживаются многие лингвисты, изучающие арго. Так, А.А. Сидоров, характеризуя словарь М.А. Грачёва "Язык из мрака", обращает внимание на разные с временной точки зрения арготизмы, встречающиеся в художественных текстах: "Надо же понимать, что "несчастные" С. Максимова в XIX веке говорили одним языком, беспризорники 20-х годов и персонажи каверинского "Конца хазы" -другим, лагерники Солженицына, Шаламова и Разгона - третьим, уголовники Марченко и Габышева - четвертым. Кстати, уже и арго времен Габышева здорово изменилось, а это - самый "свежий" источник Грачева, относящийся к 70-м годам. И, конечно, с особой осторожностью следовало бы относиться к цитированию произведений не автобиографических, а художественных. Потому что, например, детективщик Николай Леонов -мягко говоря, не лучший знаток жаргона" (Сидоров 2000).

Таким образом, в качестве основного источника остаётся третий корпус - лексикографические источники. В последние годы состояние арготической лексикографии неоднократно становилось предметом обсуждения в лингвистических кругах. Так, А.Ю. Кожевников пишет, что их составители не владеют способами толкования лексического значения, не знают о типах грамматических и стилистических помет, не различают омонимию и полисемию, демонстрируют слабое знание форм и вариантов слова и допускают много других очевидных просчётов (Кожевников 1993). Конечно, нужно сделать оговорку, что А.Ю. Кожевников имеет в виду составителей арготических словарей до начала 90-х годов ХХ века, а ими были преимущественно нефилологи.

А.Ю. Плуцер-Сарно даёт крайне негативную оценку словарям В.Б. Быкова "Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов", А.Г. Бронникова и Ю.П. Дубягина "Толковый словарь уголовных жаргонов", "Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы" Д.С. Балдаева, В.К. Белко и И. М. Исупова. В целом с А. Плуцером-Сарно нельзя не согласиться. Характеризуя двухтомный "Словарь блатного воровского жаргона" Д.С. Балдаева, он пишет: "Самым большим по объему и самым безграмотным стал "Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы" (Д. С. Балдаев, В. К. Белко, И. М. Исупов), изданный в Москве в 1992 году. Это издание представляет собой хаотические материалы, которые даже трудно назвать "словарными". При этом лишь незначительная часть этих материалов имеет отношение к воровскому арго. В этой книге читателю предлагаются просто списки слов без указания на их грамматическую, семантическую, стилистическую природу. 30% этих слов - это общеупотребительная интердиалектная (просторечная) лексика, в том числе обсценная; примерно 5% -литературная лексика, 5% - иноязычные слова, не имеющих никакого отношения к русскому арго, еще примерно 5% - диалектные, областные слова. Из заявленных 11 тысяч слов, якобы включенных автором в словарь, лексем, предположительно имеющих отношение к воровскому жаргону, оказалось в несколько раз меньше" (Плуцер-Сарно 2000, 211). И далее А.Ю. Плуцер-Сарно делает вывод: "Словарь вышел тиражом 60 тысяч экземпляров и стал основным изданием в данной области, которым пользуются русисты всего мира. Хотя книгу никак нельзя использовать по прямому назначению в качестве словаря. В России за последние сто лет выпущено около сотни воровских словарей и других работ, содержащих лексические материалы такого рода. Причём качество словарей, как это ни странно, ухудшалось с каждым годом, поскольку авторы не стеснялись заимствовать материалы из предшествующих словарей, никак их не редактируя и добавляя к чужим старым ляпсусам свои новые. Словарь Д.С. Балдаева знаменует собой окончательный тупик, в который зашла русская арготическая лексикография" (Плуцер-Сарно 2000, 215).

В таком же жёстком ключе проводит анализ арготической лексикографии А.А. Сидоров: "К подобного же рода словарям можно отнести лексиконы, включенные в издания "По ту сторону закона. Энциклопедия преступного мира" Льва Мильяненкова (Санкт-Петербург, 1992), "Законы преступного мира молодежи" Виктора Пирожкова (Тверь, 1994) и все словари "для служебного пользования", с которыми мне приходилось иметь дело. Исключение составляет "Сборник жаргонных слов и выражений, употребляемых в устной и письменной форме преступным элементом" М. Никонорова (М., 1978). Автор честно пытался собрать воедино все, что знал и слышал о языке уголовников, и в результате вышел полный ералаш. К тому же составитель страшно безграмотен, и читать сие пособие без содрогания невозможно. Но, по крайней мере, малая толика слов и выражений современного арго в сборник вошла, хотя и в изуродованном виде" (Сидоров 2000).

Более сдержанно проводят анализ словарей некодифицированной лексики В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина. Они отмечают их "исключительную разнородность практически по всем лексикографическим параметрам: объёму и характеру словника, структуре словарных статей, типам дефиниций и эквивалентики, функционально-стилистическим характеристикам, обработке грамматического значения и словообразовательных потенций, учету частотности и региональной приуроченности, наличию и подаче иллюстраций, историко-этимологическим экскурсам и др." (Мокиенко, Никитина 2000, 6). "Есть все основания констатировать, что ни один словарный жанр <...> русистики не отличается таким разбросом принципов лексикографирования, как интересующий нас тип словаря", - делают вывод авторы "Предисловия" (там же).

Словарь В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной представляет собой интегральное описание, объединяя в словарной статье то, что представлено в словарях, описанных выше. Составители, следуя традициям, заложенным Б. А. Лариным, стремились воплотить идею максимальной полноты описания. Естественно, это не значит, что они механически переносили все ошибки и неточности из источников в свой словарь. В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина по этому поводу замечают: "Сознавая эту опасность, мы не только выявляли методом сопоставления наиболее достоверные квалификации жаргонизмов, описанные предшественниками, но и стремились проверять алгебру зафиксированных словарями фактов гармонией собранного нами и нашими информантами речевого материала" (там же, 8). Авторы также выстроили структуру словарной статьи в соответствии с традицией классических словарей, разработали систему помет, адаптированную к описываемому в словаре материалу.

Кроме этого словаря, в последние годы вышел также "Словаря тысячелетнего русского арго" М.А. Грачёва. "Современный арготический материал был получен автором в результате непосредственного наблюдения за живой речью деклассированных элементов, выборки арготизмов из тюремного фольклора: блатных песен, поговорок, пословиц, афоризмов, которые также были собраны нами и частично использованы в данном исследовании. <...> Арготизмы раннего периода были собраны из разных источников: летописей, научных статей и монографий, документальной и художественной литературы, арготических и общенародных словарей", -пишет М.А. Грачёв (Грачёв 2003, 18). В целом данный словарь несколько уступает словарю В. М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной в качестве лексикографической подачи материала, зато он полностью арготический и снабжён большим историческим и иллюстративным материалом. Нужно принять во внимание, что М. А. Грачёв в течение десятилетий занимается непосредственно русским арго, сам собирает арготический материал, его кандидатская и докторская диссертации посвящены данной проблеме.

Также имеются и другие лексикографические источники, что позволяет проводить исследования арго объективно и многоаспектно. Проведение исследований на материале арготических словарей, во-первых, требует опоры на возможно большее количество источников с тем, чтобы минимизировать недостатки продукции такого рода. В настоящее время существует достаточное количество произведений арготической лексикографии в целом отражающее корректную картину арготической субкультуры. В этом случае уместно крылатое выражение С. Джонсона, о том, что словари подобны часам: обладать худшими из них лучше, чем не иметь никаких; но и о лучших из них мы не можем сказать, что они абсолютно точны.

Во-вторых, в целях минимизации отрицательных последствий использования имеющейся лексикографии является сочетание источников, собранных филологами и нефилологами. Поэтому мы используем словари филологов В.Б Быкова, М.А. Грачёва, В.М. Мокиенко, Т.Г. Никитиной, журналистов А. Сидорова и Д.С. Балдаева, работников правоохранительных органов А.Г. Бронникова, Ю.П. Дубягина, А.Г. Ломтева и других. Главное в подобных случаях - критический подход к источникам и применение адекватных исследовательских процедур.

В-третьих, необходима параллельная работа с литературными источниками, поскольку наиболее слабым местом словарей такого типа является именно их иллюстративная часть.

В-четвёртых, нужно иметь в виду, что большая часть критики, которую направили на словари арго цитируемые авторы, для научного исследования не является решающим аргументом. Например, нам не важно, что словарь содержит разновременные материалы. Наоборот, в таком случае охватывается больший временной пласт. То же самое относится и к региональным ограничениям. Теоретику-лингвисту нет необходимости иметь в своём распоряжении самый свежий и адекватный реальному употреблению в данное время и в данном месте арготический материал. Его задача - возможно более полный охват лексики с целью изучения исследуемого феномена.

Подход, которому мы следуем в выборе источников эмпирического материала, может быть сформулирован как локализация корпуса в континууме. Он предполагает концентрацию на определённой части исследовательской выборки, чтобы без искажений представить картину анализируемого явления. Использование принципа локализации корпуса по отношению к разным источникам позволит, на наш взгляд, адекватно описать весь социолект, поскольку каждый из источников как бы дополняет другой до целостной арготической картины мира, запечатлённой в социолекте. В то же время этот принцип не исключает и совокупной выборки из разных словарей, как было сделано в случае фразеологизмов.

Таковы наиболее общие проблемы анализа арго как социальной разновидности языка. Что же касается проблем, связанных с анализом эмотивных лексем и эмотивного поля, то в каждом конкретном случае необходимо указание на теоретические аспекты применяемых исследовательских процедур, поскольку предварительное их рассмотрение даже в общем плане не представляется возможным, да и необходимым. Методика анализа единиц, образующих арготический лексикон, представлена в той части работы, в которой данные единицы подвергаются исследованию с помощью определённых процедур.



Выводы по 1 главе


Арго понимается как ненормированная надтерриториальная нестабильная закрытая языковая система, реализующая корпоративно-профессиональную и субкультурную функции в общении криминальных элементов. Наличие экспрессивно-эмоциональных средств является социолектной универсалией, присущей всем разновидностям языкового субстандарта.

Эмоции представляют собой сложный феномен, детерминированный биологическими, когнитивными и социальными факторами. Среди многообразия проявления эмоций возможно выделение базисных и оппозитивное их представление. Теории эмоций указывают на связь эмоций и оценки, с одной стороны, а с другой - эмоций и потребности, что требует включения социально-культурологической проблематики при анализе проявлений эмоций у людей, принадлежащих к определённому лингвокультурному сообществу.

Под эмотивностью понимается свойство языковых единиц выражать эмоции. Эмотивность неразрывно связана с экспрессивностью и оценочностью. Экспрессивность шире эмоциональности, тогда как эмотивность содержательнее экспрессии, эмоциональные явления выражают отношения между индивидом и окружающей средой, что ведёт к оценке возможности/невозможности удовлетворения потребностей, достижения целей. Эмотивность шире оценочности.

Под эмотивными арготическими единицами в работе понимаются единицы словаря арго, которые в своём значении несут информацию об эмоциональных явлениях. Эта информация может быть о самих эмоциях и об эмоциональном отношении к тому или иному явлению. Такие единицы представлены в арго лексемами и фразеологизмами. Среди лексем выделяются: междометия, производные слова, лексемы, полученные путём семантической деривации на основе метафоры и метонимии

Значение арготической эмотивной единицы представлено в терминах макрокомпонентов. Облигаторным является грамматический макрокомпонент, занимающий наиболее высокую позицию в иерархии. Стилистический макрокомпонент содержит семы, маркирующие данную лексему как принадлежащую арго. Оценочный компонент характеризует положительно/отрицательно/нейтрально информацию, содержащуюся в денотативном макрокомпоненте. Эмотивный компонент аккумулирует эмоциональные семы денотативного и оценочного компонентов и сосредотачивает в себе чувственные аспекты значения лексемы. Макрокомпонентная структура значения арготического фразеологизма имеет сходную структуру и в то же время несколько отличается от структуры лексемы.

Специфика лексикографической фиксации арго требует выработки определённых подходов к использованию корпуса единиц, представленных в арготической лексикографии. Подход, согласно которому в работе осуществляется выбор источников эмпирического материала, может быть назван, как локализация корпуса в континууме. Он предполагает концентрацию на определённой части исследовательской выборки, чтобы без искажений представить картину анализируемого явления.



Глава 2. Типология эмотивных арготических единиц


2.1. Когнитивно-идеографическое описание арготического лексикона и эмотивность


Идеографическое описание эмотивной лексики в арго может пониматься как классификация лексем, обладающих эмотивным потенциалом, по тем или иным основаниям. Прежде чем представить собственную классификацию, рассмотрим существующие типологии арготической лексики, которые близки к предмету проводимого исследования. Каждая из данных классификаций не укладывается полностью в эмотивный лексикон, но и в значительной мере не расходится с ним, поскольку эмотивная лексика пронизывает всё арго.

Первая классификация принадлежит М.А. Грачёву (Грачёв 1997) и служит, по замыслу автора, развёрнутой репрезентацией мировоззренческой функции арго. Классификация построена в виде оппозиций "преступник -С", где С - концепты или концептуальные области, формирующие концептосферу арго по меньшей мере в той её части, которая представляет его мировоззренческую функцию. Только первое противопоставление несколько отличается от всех других, поскольку рассматривает внутреннее противопоставление двух типов преступников с разным мировоззрением: "уголовный преступник - политический преступник". По существу, политический преступник в уголовной иерархии не отличается от бакланов - хулиганов, мужиков - непрофессиональных преступников, шелупени -мелких уголовников, мохноролых - насильников. Во всех последующих оппозициях имеется в виду первый член противопоставления: (1) преступник - критерии справедливости, (2) преступник - коллективизм, (3) преступник - закон, (4) преступник - профессиональная деятельность, (5) преступник - речь, (6) преступник - семья, (7) преступник - женщина, (8) преступник - религия и мистика, (10) преступник — государство, (11) преступник — деньги, (12) преступник - литература, искусство, просвещение, спорт, (13) преступник - природа, (14) преступник - бравада и хвастовство, (15) преступник - смех.

Такова в сжатом виде классификация основных когнитивных областей, высвечивающих мировоззренческую функцию арго. Сильными сторонами данной классификации является её антропоцентрический характер и аксиологическая определённость. В то же время выбор анализируемых когнитивных областей эксплицитно не мотивирован, и классификация в целом в значительной мере дискретна, не представляет описываемую область как континуум.

Идеографическая классификация, которую предложил С.И. Красса (Красса 2000), описывает денотативное пространство арготической фразеологии и представляет собой реализацию тезаурусного подхода. На первом уровне выделяются два компонента: "Человек" и "Человек и окружающий мир". На втором уровне каждый компонент подразделяется на несколько рубрик и так далее. Несмотря на строгость и завершённость, данная классификация ограничена, во-первых, фразеологизмами и, во-вторых, опирается на денотативный компонент их значения.

Используя идею, известную как закон притяжения синонимов С. Ульмана (Ульман 1970), проведём исследование идеографической классификации арготического лексикона. Сущность названной идеи состоит в указании на важность тех аспектов культуры, названия которых подробно синонимизируются в языке. В этом случае мы, следуя принципу локальной избирательности, будем опираться на словарь ТЛБЖ, который содержит арготические синонимические ряды. Строго говоря, они представляют собой тематические группы, в которые объединена существенная часть лексики словаря. Эти группы отражают как жизненные ценности, так и жизненный цикл представителей криминального мира: "94 синонимических ряда представляют собой некое "философское" кольцо дифференцированных по множеству признаков определений преступников, их "специальностей", методов действий, инструментов и т.д., а также всего того, что сопутствует воровской жизни (деньги, спиртное, наркотики, карты, женщины <...>)" (Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона 1992, 303). Следуя этой логике, построим идеографическую схему в виде семантических кругов, которые формируют кольцо арготического бытия.

Первым этапом проведения предлагаемой нами классификации является укрупнение 94 синонимических рядов и их преобразование в идеографические компоненты, которые отражают основные интересы и основные виды деятельности лиц, принадлежащих к данному социокультурному сообществу. Первую сферу условно назовём "дело", которое в целом манифестируется 1491 единицей арготического словаря, (32,4%), затем следует сфера, носящая условное название "отдых" (2105 единиц, 45,8%), третьей является сфера под условным наименованием "расплата", включающая в себя наименования доноса, ареста, следствия и сопряжённых с этими актами номинаций (456 единиц, 9,9%), и, наконец, завершает жизненный арготический цикл сфера "тюрьма" (542 единицы, 11,8%). Затем, как известно, всё повторяется или может повториться. Таким образом, на данном этапе таксономизации выделяются четыре основных сферы, иконически отражающие четыре кита, на которых основывается криминальная субкультура. Каждую из предложенных сфер далее можно дробить на лексико-тематические группы, более или менее объективно (субъективно) выделяемые внутри названных сфер.

Количественное соотношение единиц, манифестирующих данные сферы, неслучайно, оно в определённой мере отражает субкультурный вес этих областей жизни. Следует отметить, что наименования человека, не связанные с его положением в криминальной среде (бродяга, нищий, физически сильный, хитрый, болтун, умственно отсталый, психически ненормальный, ничтожество - всего в количестве 345 единиц, или 16%) условно включены нами в сферу "отдых". Хотя, естественно, лексемы и фразеологизмы, называющие людей, обладающих данными качествами, могут относиться и к другим сферам. Даже если изъять эту группу их сферы "отдых", то "отдохновение от трудов неправедных" в любом случае будет самой представительной идеографической группировкой в арготическом лексиконе - 1760 единиц, или 38,3%. Количественное преобладание номинаций, относящихся к сфере "отдых" акцентирует, на наш взгляд, приоритеты арготической субкультуры, в которой главным является гедонизм, получение удовольствия после неправого дела.

Дальнейшее деление выделенных сфер проведём с опорой на идею фреймов и слотов. В первой сфере "дело" выделяются такие слоты:

  1. действие;

  2. сопутствующее действие;

  3. участники;

  4. соучастники;

  5. объект;

  6. инструмент;

  7. результат.

Слот "действие" (1) является ведущим в иерархии слотов, и его содержание в той или иной мере задают содержание слотов. По существу, его заполнение порождает субфреймы сферы "дело": "кража", "грабёж", "убийство", "изнасилование". Наиболее детально лексикализованным является содержание слота "кража": в нашем материале это 255 единиц (17,1%) со значением "воровать, красть". Слот "участники" (3) заполняется наименованием воров-"специалистов", а также различных категорий воров: вор в законе, авторитет, главарь группировки, вор-наставник, вор-одиночка, опытный вор, молодой вор (всего 305 единиц, 20,4%). Интересно, что имеет место определённая соразмерность в наименовании действия и его участников, производителей действия: кража / вор (общее название) 44 : 36 номинаций; воровать, украсть / воры (специальные наименования) 255 : 305 лексем.

Манифестация содержания слота "сопутствующее действие" (2) включает 96 единиц со значением наблюдения, слежки, разведки. Содержание слота "соучастники" (4) заполняется относительно небольшим количеством лексем - 44 (3%), называющих помощников вора и воровскую прислугу. К слоту "соучастники" относятся также 13 наименований (0,9%), обозначающих наводчика; 8 лексем называют наблюдателя.

Объект "дела" (слот 5) номинируется 135 единицами, называющими потерпевшего, кошелёк, бумажник и карман.

Содержание слота "инструмент" (6) репрезентируется 72 единицами (4,8%), называющими воровской инструмент в целом, отмычки, ключи, приспособления для взлома.

В слот "результат" мы включаем 36 единиц (2,4%), называющих кошелёк, бумажник, из слота "объект", а также 33 номинации сбытчика (скупщика) краденого. В конечном итоге результатом дела являются деньги, которые связывают "дело" с "отдыхом".

В субфрейме "грабёж" иное содержание следующих слотов. Действием становится грабёж, разбой - 27 единиц, а также 73 единицы со значением "ограбить" (6,7%). Слот "участники" заполняется 30 (2%) наименованиями грабителя. Слот "инструмент" включает 62 (4,1%) наименования пистолета, револьвера, 29 (1,9%) единиц именующих ружья, обрезы и другое огнестрельное оружие, а также 98 (6,6%) единиц наименований ножа и холодного оружия.

Субфрейм "убийство" представлен 8 (0,5%) наименованиями убийства, 79 лексемами (5,3%) со значением "убить, убивать". Слот "участники" манифестируется 13 (0,9%) наименованиями убийцы. Слот "инструмент" в этом субфрейме такой же, как и в субфрейме "грабёж", однако содержание слота "результат" заполняется лексемами со значением "смерть" (17 единиц, 1,1%), "труп", "покойник" (17).

В предлагаемой нами классификации есть свободные субфреймы, которые не привязаны жёстко к тому или иному фрейму. К таким структурам относится субфрейм "драка", включающий слоты "процесс" (45 единиц, 3%) со значением "бить, избивать", "достижение результата" (114, 7,6%) со значением "ударить, избить", "результат" (9 единиц), "разновидности избиения" (21, 1,4%). Данный субфрейм свободно инкорпорируется в любой из фреймов. Кроме того, выделяются также свободные слоты, которые могут быть инкорпорированы в любой фрейм. К таким элементам структуры относится, безусловно, слот "лгать, обманывать" (150 единиц). Подобное относительно свободное положение названных элементов когнитивных структур неслучайно и свидетельствует о том, что физическое насилие и ложь свойственны криминальному сообществу в целом.

Субфрейм "насилие" в слоте "действие" включает 32 лексемы и фраземы со значением "изнасилование". Содержание слота "участники" манифестируется посредством 17 единиц, называющих насильника. Слот "объект" манифестируется 8 лексемами, называющими жертву насильника.

Сфера "отдых" является, как было отмечено выше, самой крупной лексической манифестацией субкультурных областей носителей арготического лексикона. Она может быть описана с помощью следующих слотов:

  1. виды;

  2. процесс;

  3. средства;

  4. место;

  5. типажи.

Как и в сфере "дело", первый слот является главным в иерархии, так именно он задаёт параметры других слотов. Таким образом, в зависимости от характера содержания первого слота выделяются субфреймы: 1. Женщины, 2. Спиртное, 3. Наркотики, 4. Карты. Естественно, что все названные виды могут совмещаться и реализовываться симультанно. По нашим данным, в арго 391 (18,6%) наименование девушки, женщины, жены, любовницы, сожительницы, в том числе 157 (7,5%) единиц служат для называния женщин лёгкого поведения, проституток. Слот "процесс" в случае реализации субфрейма "женщина" включает 34 наименования полового акта и 76 единиц со значением "совершение полового акта" (всего 5,2%). Кроме того, слот "половой акт" активизирует 58 (2,8%) наименований женский половых органов и 88 (4,2%) наименований мужского члена.

В нашей картотеке слот "вид" манифестирован 125 (5,9%) единицами, называющими спиртные напитки. Слот "процесс" включает в себя манифестацию действия "пить спиртное" (64 единицы, 3%). Кроме того, активизируются дополнительные слоты "быть в состоянии опьянения" -лексемы и фразеологизмы со значением "пьяный" (28), а также наименования лица "пьяница" (36 единиц, 3%).

Субфрейм "наркотики" в собранном материале включает 125 (5,9%) наименований наркотических веществ. К специфическим веществам наркотического действия можно отнести чифир - напиток, приготовленный из чая (40 наименований чая и чифира). Процесс употребления наркотиков манифестируется 36 единицами, а состояние наркотического опьянения - 16 единицами. Наименования лица со значением "наркоман" включает также 16 единиц.

Субфрейм "карты", по нашим данным, включает наименования игральных карт (73 единицы, 3,5%). Слот "процесс" - карточная игра -представлен 25 единицами. Кроме того, данный слот активизирует дополнительные слоты "картёжный игрок, шулер" (26 наиеменований) и "шулерские приёмы" (24 единицы). Названные слоты субфрейма "карты" могут быть составными частями сферы "дело" в качестве её самостоятельного субфрейма.

Слот субфрейма "средства" представляет собой когнитивную область, которая манифестируется с помощью номинаций денег (купюры, номинала, количества, валюты) (238 лексем, 11,3%). Данный слот является в определённой мере свободным и может включаться в любой из фреймов, представляющих любую из сфер.

Содержание слота "место", по нашим данным, манифестируется лексемами, называющими притон (воровской, игорный, наркоманов) (58 единиц, 2,8%). Кроме этого, данный слот активизирует слот "содержатель притона" (18 наименований, 0,05%).

Слот "типажи" включает в себя описание человеческих типов, которые напрямую не связаны со сферой "отдых", равно как и с другой сферой, но всё же проявляют несколько больше корреляций именно с данной сферой, как наименее заданной, наиболее свободной. Данный слот эксплицирует такой фрагмент арготической языковой картины мира, как характеристика человека по социальному статусу или личностным качествам: "бродяга" (36 единиц, 1,7%), "нищий" (19 единиц, 0,9%), "физически сильный" (27 единиц, 1,3%), "богатый" (28 единиц, 1,3%), "хитрый" (24 единицы, 1,1%), "болтун" (32 единицы, 1,5%), "глупый, недалёкий" (84 единицы, 4%), "умственно неполноценный" (32 единицы, 1,5%), "психически ненормальный человек" (27 единиц, 1,3%), "ничтожество" (36 единиц, 1,7%).

Слот "типаж" легко включается также в следующую сферу "расплата", так как с помощью названных типажей наступает возмездие. Сфера "расплата" включает следующие слоты:

  1. ситуация;

  2. исполнители;

  3. результат.

Слот "ситуация" включает наименования действия и участников ситуации, в нашем материале представлен двумя разновидностями. Ситуация 1 включает номинации действия - 74 лексемы со значением "доносить, выдавать, предавать" (16,2%). Исполнителями в ситуации 1 являются доносчик и осведомитель (122 номинации, 26,8%). Отметим, что этот слот также относительно свободен и может быть инкорпорирован в разные сферы. Ситуация 2 является в определённой мере продолжением, следствием ситуации 1. Содержание этой когнитивной области манифестировано 9 единицами со значением "арест" и 48 единицами со значением "арестовывать".

В качестве исполнителей (слот "исполнители") выступает милиция как учреждение (24 единицы, 5,3%) и милиционер (133 лексем, 29,2%). Слот "исполнители" в этой части его содержания также является относительно свободным, то есть может включаться во все сферы, кроме последней.

Слот "результат" представлен 46 (10,1%) единицами со значением "быть арестованным".

Наконец, последней сферой в описываемом круге является "тюрьма", фрейм которой состоит из следующих слотов:

  1. место: <учреждение>, <камера>;

  2. нахождение в тюрьме;

  3. надзиратели, охрана;

  4. заключённый.

Содержание слота "место" заполняется номинациями тюрьмы, сизо (следственного изолятора), ИТУ (исправительно-трудового учреждения) -общих названий пенитенциарных заведений (72 единицы, 13,3%), кроме того, его содержание может уточняться наименованием конкретного места пребывания заключённого: камера (23 единицы, 4,2%) и её разновидности

(26 лексем, 4,8%).

Содержание следующего слота - "нахождение в тюрьме" -заполняется лексемами со значением "отбывание срока" (46 единиц, 8,8%).

Слот "надзиратели, охрана" включает две составляющие: наименованиями тюремного начальства (29 единиц, 5,4%) и наименованиями контролёра, охранника, надзирателя - (50 единиц, 9,2).

Самой крупной группировкой номинируется содержание слота "заключённый" - 296 единиц, 54,6%.

Сопрягая когнитивно-идеографическую классификацию арго с возможной локализацией единиц эмотивного лексикона, мы предлагаем трёхкомпонентную маркировку выделенных фрагментов языковой картины мира: это зоны эмотивности 1, 2, 3. К условиям, маркирующим зоны эмотивности, мы относим: (1) степень облигаторности оценки в структуре значения лексемы; (2) соотношения номинативного и экспрессивно-эмотивного компонентов значения; (3) подробность лексикализации (фразеологизации) фрагмента арготической картины мира. К зонам эмотивности 1 относятся лексемы и фразеологизмы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющие всем трём названным параметрам. К зоне эмотивности 2 относятся лексемы и фразеологизмы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющих первым двум параметрам. К зоне эмотивности 3 относятся лексемы и фразеологизмы с амбивалентной, флуктуирующей оценкой. В этом случае решающим становится второй показатель, а количественный показатель носит характер дополнительного параметра.

В то же время предлагаемая классификация представляет собой лишь общие рамки для описания эмотивного лексикона. Для принятия решения об отнесённости той или иной лексемы к определённой зоне эмотивности необходим анализ значения данной лексемы. Это касается не только частей речи, которые занимают основное место в проведённой классификации, но и периферийных лексико-грамматических группировок, важных в исследуемом аспекте. Мы имеем в виду междометия, которым посвящён следующий параграф.

Одной из негативных особенностей арготических словарей является отсутствие стилистических помет, что затрудняет характеристику лексем с точки зрения эмотивности. Единственным исключением в этом смысле является "Большой словарь русского жаргона" В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной. Словарь представляет собой сводное описание нестандартной лексики русского языка, поэтому анализу были подвергнуты единицы с пометами угол. - из речи уголовников, арест. - из жаргона осуждённых, отбывающих наказание в тюрьмах, ИТУ, крим. - из речи представителей криминальных структур. В результате проведённого статистического исследования получена следующая картина процентного соотношения экспрессивно-стилистических помет в рамках названной лексики:

лексемы с пометой пренебр. - 23,5%;

лексемы с пометой шутл.-ирон. -19,9%;

лексемы с пометой неодобр. - 16,2%;

лексемы с пометой ирон. - 15,3%;

лексемы с пометой шутл. - 12,5%;

лексемы с пометой презр. - 4,7%;

лексемы с пометой одобр. - 2,9%;

лексемы с пометой вульг. - 1,8%.

Остальные пометы имеют количественный показатель менее одного процента.

Пометы, свидетельствующие о негативном отношении носителей криминальной ментальности к миру, в котором они живут, в целом составляют 45,7%: это лексемы с пометами "пренебр." - 23,5%, с пометой "неодобр." - 16,2%, с пометой "презр." - 4,7%, "вульг." - 1,8%. Преобладание в арготической лексикографии эмоционально-экспрессивных помет с негативными характеристиками, возможно, служит подтверждением мысли Д.С. Лихачёва о том, что основная цель арго - высмеять враждебную стихию. В то же время существуют наблюдения современных исследователей, в которых говорится о том, что во всех толковых словарях русского литературного языка эмоционально-экспрессивные пометы с отрицательной оценочностью преобладают над эмоционально-экспрессивными пометами с положительной оценочностью. Так, в диссертации И.В. Желябовой этот факт связывается как с психологическими факторами, так и регулирующими. Психологическую сторону данного явления она видит в том, что "разнообразие отрицательных эмоций даёт возможность человеку более успешно осуществлять адаптацию к неблагоприятным обстоятельствам, о характере которых успешно и тонко предупреждают отрицательные эмоциональные состояния" (Желябова 2000, 18). "Это, - продолжает И.В. Желябова, - отражается и в значительном количестве в толковых словарях соответствующих отрицательным эмоциям отрицательных помет в русской лексикографической традиции" (там же).

Существует также точка зрения на преобладание отрицательных наименований в языке над положительными как семантически универсальное явление: норма не требует подробной манифестации номинации, как это имеет место при отклонении от нормы. Как бы то ни было, эмотивная часть арготического лексикона убедительно свидетельствует о примерной равной доле негативного отношения (пренебр. + неодобр. + презр. + вульг. = 46,2%) и насмешки (шутл.-ирон. + ирон. + шутл. = 47,7%) по отношению к тем реалиям, которые называются в нём.


2.2 Междометия как эмотивные арготические единицы


В лингвистике междометия понимаются как "класс неизменяемых слов, служащих для нерасчленённого выражения эмоциональных и эмоционально-волевых реакций на окружающую действительность. Междометия не являются ни знаменательной, ни служебной частью речи. От знаменательных слов они отличаются отсутствием номинативного значения (выражая чувства и ощущения, междометия не называют их); в отличие от служебных частей речи междометиям не свойственна связующая функция"

(Кручинина 1990, 290).

Характерно, что подобное понимание междометий мы находим и у зарубежных лингвистов, которые включают данные слова в несколько иные классификации, тем не менее выделяя их в самостоятельную группу. Так, Д. Байбер, С. Йоханссон, Дж. Лич, С. Конрад, Э. Финеган, авторы фундаментальной Longman Grammar of Spoken and Written English, группируют все слова в три класса: лексические слова, функциональные слова и вставки. Вставки, в свою очередь, подразделяются на междометия, приветствия и прощания, дискурсивные маркёры, сигналы привлечения внимания, слова, вызывающие ответную реакцию, ответные формулы, задержки речи, формулы вежливости, эксплетивы. При этом междометия понимаются как вставки, обладающие восклицательной функцией, как выражение эмоций говорящего (LGSWE 2000).

Отечественные лингвисты отмечают, что "по своим семантическим функциям междометия распадаются на три группы; это междометия, обслуживающие сферы 1) эмоций и эмоциональных оценок, 2) волеизъявления и 3) этикета (приветствия, пожелания, благодарности, извинения)" (РГ-80, 733). Таким образом, при всём кажущимся различии, сферы действия междометий в русистике и, например, англистике, рассматриваются примерно одинаково. Различие состоит в том, что английские учёные используют термин междометие только по отношению к первому классу, представленному в РГ-80, а два другие класса междометий входят в ту или иную группу вставок. Термин "вставки", очевидно, выбран с целью подчеркнуть дистантную роль данных языковых единиц в синтаксической организации дискурса.

Мы рассмотрели подходы к междометиям в русском и английском языках, с тем чтобы более отчётливо выделить инвариантную составляющую данного класса слов, поскольку ввиду специфики арготического эмпирического материала экстраполирование теоретических подходов на данную область является в определённой мере сложным процессом. Кроме того, лингвистическая природа междометий в истории науки рассматривается неоднозначно. Согласно первой точке зрения (Ф.И. Буслаев, А.М. Пешковский, Д.Н. Ушаков), междометия - это разнородный по составу класс, не вписывающий в деление слов по частям речи. Вторая точка зрения - междометия входят в систему частей речи, но стоят в ней особняком (Ф.Ф. Фортунатов, А.А. Шахматов, В.В. Виноградов). По третьей точке зрения, междометия включаются в состав служебных частей речи (О. Есперсен) (Кручинина 1990).

Первым шагом анализа арготических междометий является исследование структуры их значения. Как отмечает В.И. Шаховский, ссылаясь на С. М. Мезенина, "у аффективов (бранная, междометная и т.п. лексика) структура лексического значения состоит из двух макрокомпонентов - эмотивного и стилистического" (Шаховский 1994, 22). И затем он продолжает: "Эмотивный макрокомпонент семантики аффективов является первичным. Он соотносится непосредственно с определённой эмоцией, которая выражается в речи и выступает в роли его специфического денотата. В связи с этим эмотивный макрокомпонент аффективов фактически является денотативным" (там же). Л. Г. Бабенко также выделяет, среди других классов эмотивной лексики, "эмотивы-экспрессивы с исходной эмотивной семантикой (междометия) типа ах! увы!"

(Бабенко 1989, 88).

Все арготические междометия обладают двучастной макрокомпонентной структурой. Наиболее определённым является второй макрокомпонент - стилистический. Его особенность состоит в том, что он содержит информацию в виде специфической функционально-стилистической семы, маркирующей данную единицу как выходящую за рамки литературного языка и принадлежащую к особой разновидности национального языка - арго.

В отношении первого компонента необходимо отметить, что его интерпретация как денотативного, хотя и специфического, потенциально влечёт за собой опасность неверной трактовки анализируемого феномена. Междометия принципиально не обозначают, а выражают эмоции, поэтому лучше избегать термина денотация даже с оговорками. Иначе следствием подобного смешения могут быть метаязыковые формулы, которые использует М.А. Грачёв в своём словаре: "А-джа-джа - межд.

Восклицание, означающее сильный испуг, трусость, малодушие" (СТРА). Мы полагаем, что именно отсутствие денотативного значения и элиминирование синтаксических функций не позволяет междометиям войти в разряд полнозначных или неполнозначных слов.

В нашем материале 64 арготических междометия. В их числе: а) междометия-сигналы 47 (73,4%); б) междометия эмоций - 6 (9,4%): абажур

- всё хорошо, полный порядок, сметана - восклицание одобрения, чахты -конец, смерть, крышка - всё, конец, золь - плохо, неудачно, а-джа-джа -сильный испуг; в) этикетные формулы, приветствия-пожелания - 3 междометия (4,7%): талан на майдан - приветствие подошедшего к играющим в карты, кости, означающее: "Счастье на карту", ата - до свидания, до встречи, бог навстречу - пожелание удачного "дела"; г) междометия согласия - 3 (4,7%): хоп - согласен, агач - согласен, по рукам, мальё - согласен; д) воровская клятва 3 (4,7%): гадом/дешёвкой/сукой буду; е) фатическое междометие - 1 (1,5%): шмана - ничего, не беда; ё) ругательство - 1 (1,5%): вымя сучье.

Анализ корпуса арготических междометий показывает, что большинство из них носит характер сигналов, принятых в данном сообществе. Среди междометий-сигналов больше всего сигналов опасности

-%. Это такие междометия, как клин - сигнал опасности, ляпай - сигнал опасности, шестая - сигнал опасности, шухер - сигнал опасности, шары -сигнал тревоги, стрёма - сигнал опасности, выпул - сигнал тревоги, чай -сигнал опасности, точка - сигнал тревоги, мента - сигнал опасности: "Назад", цезарь - сигнал опасности, атас - сигнал тревоги, контора, яб -сигнал тревоги, адда - сигнал опасности: "Убегай", атанда - сигнал опасности, алты - сигнал опасности, дзет - восклицание, означающее: "Берегись!", два шестнадцать - сигнал опасности: "Осторожно, сзади два милиционера", вайрь - сигнал опасности, вассер - сигнал опасности, золь -сигнал опасности, цезарь - сигнал опасности, цинк - сигнал опасности. Междометия-сигналы, обозначающие отсутствие опасности, единичны: внекипишь - возглас: "Не бойся, опасности нет". В арго есть сигналы, которые не укладываются в противопоставление "опасность vs. отсутствие опасности": двадцать - возглас, означающий: "Оставь докурить", цек (с таким же значением), лары-на-ны - восклицание, означающее: "Нет денег". Последнее является междометием, выражающим эмоции, поскольку созвучно с формой обсценного отказа в арго.

Преобладание в составе арготических междометий сигналов опасности демонстрирует сущностные характеристики арго как социолекта. Вот как об этом пишет Д.С. Лихачёв: "Нельзя дать лучшей характеристики воровского слова, чем характеристика его как орудия. Вор интересуется не передачей своих мыслей и взглядов <...>, а единственно лишь тем эффектом, которое производит слово на окружающих.

В наиболее чистом виде слово как орудие проявляется в сигнале. Таковы воровские: "зекс", "шесть", "за шесть", "шестнадцать", "цинк", "пуль", "тырь", "вались", "ропа", "ша", "на", "шакай", "стрёмь", "казанки" и др.

Воровские слова-сигналы могут быть отождествлены в известной мере с терминами спортсменов при игре в футбол, теннис и т. п., только гораздо более развитыми и глубже проникшими в быт. Так же точно, как при игре повторяющаяся ситуация создаёт обстановку, при которой короткий выкрик позволяет сразу уяснить себе часто весьма сложное, хотя и стереотипное положение и одновременно приказывает совершить определённое действие, - у воров несложность и стереотипность положений и выработанность определённого образа действия создаёт почву для развития сигнальной речи по преимуществу. <.> Примитивные формы труда создают положение, при котором достаточно указать на ситуацию, чтобы характер действия был ясен. Понятно, что то чрезвычайное распространение, которое получил сигнал в воровской среде, может иметь место только при не менее сильном развитии коллективных представлений и норм поведения, при стереотипности реакции, при полном уничтожении отдельного индивидуума в общем воровском стаде. Малейшее нарушение воровских норм поведения ведёт к расшатыванию всего языкового уклада воровской среды, рассчитанного на безусловное подчинение коллективу" (Лихачёв 1992, 361).

В отношении арготических междометий справедливо положение, отмеченное авторами Академической грамматики: "Деление междометий по семантическим функциям не совпадает с их делением по способам образования" (РГ-80, 733). Среди междометий нашей картотеки выделяются первообразные (15,6%) и непервообразные (84,4%), исконные (50%) и заимствованные (50%) слова, что никак не влияет на отнесение их к той или иной функциональной группе.

Превалирование междометий-сигналов позволяет обратить внимание на тот факт, что нельзя недооценивать важности профессиональной функции арго, наряду с субкультурной, в том числе и такого проявления профессиональной функции, как тайная, условная, криптолалическая. Преобладание среди междометий-сигналов сигналов опасности ещё раз убеждает в верности мысли Д.С. Лихачёва о том, что арготирующие воспринимают мир как враждебный, а арго - это один из способов преодоления враждебности окружающей стихии (Лихачёв 1992).

С профессиональной функцией также связаны фазовые междометия-сигналы, которые обозначают различные этапы "дела": стрём - сигнал, обозначающий: "Смотри, высматривай", джога - возглас, обозначающий: "Воруй!", тырь - сигнал помощнику, который даёт вор-карманник, шестнадцать - сигнал сообщнику о том, что кража окончена, атанта -междометие, означающее: "Довольно, спрятано, не найдут". В определённой мере семантика подобных междометий сходна с семантикой фазовых глаголов, только в междометиях она представлена нерасчленённо.

Кроме фазовых междометий, имеющих профессионально-функциональный характер, выделяются также междометия-императивы -сигналы к различным действиям, необязательно в рамках "дела", но возможно и в связи с ним: же - сигнал, означающий: "Иди", волга -условное восклицание перед началом драки, нечай - условный призыв к нападению, вира - сигнал: "Беги, отойди!", чакмо - призыв к молчанию, ю -сигнал-предупреждение, ша - возглас, означающий: "Тихо, спокойно, достаточно", баста - конец, хватит, авыла - довольно, трёка - внимание, шаба - молчи, вер - тише! и некоторые другие. Необходимо отметить, что данные междометия призывают к деятельности, далёкой от той, которую ведут законопослушные граждане. Фазовых междометий и междометий-императивов 17 (40% от общего количества междометий-сигналов). Разделение междометий-сигналов на фазовые и императивы в значительной мере условно, поскольку и первые, и вторые в своей семантике несут побуждение к действию. У собственно междометий-императивов такое побуждение выражено семантически менее расчленённо и не соотносится с этапами криминальной деятельности. Более важным считаем тот факт, что все эти междометия являются сигналами.

Следует обратить внимание на некоторые особенности метаязыка описания плана содержания арготических междометий. Формулировки "возглас/сигнал, означающий ..." не следует понимать буквально: конечно же, междометия выражают, а не означают. Однако, учитывая то обстоятельство, что в данном случае речь идёт о значении сигнала, а не междометия, мы сочли возможным использовать метаязыковые формулы в том виде, как они даны в словаре СТРА.

Таким образом, арготические междометия представляют картину, несколько отличающую от междометий литературного языка. С семантико-функциональной точки зрения они сгруппированы вокруг основного вида деятельности носителей арго и носят преимущественно сигнальный характер, предупреждая об опасности или требуя того или иного действия. Практически-деятельностная направленность междометий представляет собой одно из проявлений архетипического языкового сознания, манифестирующего синкретизм слова и действия. К этому явлению может быть применена формулировка названия работы Д.С. Лихачёва - "Черты первобытного примитивизма воровской речи".

В то же время арготические междометия в целом вписываются в типологию междометий, представленную в "Русской грамматике". Междометия-сигналы могут быть включены в группу междометий-волеизъявлений: "Междометия, обслуживающие сферу волеизъявлений, выражают обращённые к людям или животным команды и призывы. Значительная их часть представляет собой заимствования из других языков и принадлежит профессиональной речи военных, охотников, моряков, строителей, дрессировщиков <...>. Помимо этих узко специальных и малоупотребительных слов к данной семантической группе относятся междометия, призывающие на помощь (караул), побуждающие к отклику (ау, алло, эй), требующие тишины, внимания или согласия (тш, тсс, ш-ш, чш, чу, чур), побуждающие к осуществлению или прекращению каких-либо действий <.>" (Русская грамматика 1982, 734).

Об этом же свидетельствуют данные словарей русского языка. Слова, сходные с арготическими сигналами, описываются в "Объяснительном словаре русского языка": в числе междометий в нём встречаются слова брысь, караул, кыш, стоп. Стоп, например, описывается как "восклицание, которое употребляется как команда, приказание"; слово караул характеризуется как "восклицание, которое употребляется как призыв на помощь в случае опасности" (Объяснительный словарь русского языка 2002).

"Деятельностная" асимметрия типологии арготических междометий может привести к выводу о том, что междометия данной социальной разновидности эмотивно бедны. Однако подобное заключение представляется преждевременным. Действительно, имеющийся лексикографический материал не позволяет более глубоко проникнуть в эмотивный компонент междометий, провести более детальный смысловой анализ. К тому же междометия представляют собой класс слов, в исследовании которых анализ дискурса далеко не всегда способен обогатить их лексикографию. Если рассмотреть, например, употребление междометия цинк в речи, то это практически ничего не добавит к его толкованию как сигнала опасности: Я как заору: "Цинк!" - и дёру во все лопатки. Тем не менее, трудно отрицать высокий эмоциональный накал подобных сигналов.

Аналогичного мнения придерживаются и исследователи синтаксических особенностей предложений с подобными компонентами. "Лексический компонент речевой семантики предложений типа "Пожар!" осложняется, - полагает А.С. Казакова, - коннотативными наслоениями, которые образуются эмоциональным компонентом и компонентом неожиданности. Подобные высказывания эмоционально насыщенны, так как являются, как правило, эмоциональной реакцией говорящего на неожиданное (часто) появление и внезапное осознание реалии окружающего мира, что обусловливает их чувственный, спонтанный характер" (Казакова 1984, 13).

Выходом из эпистемического противоречия может быть применение принципиально иных методик исследования, в частности фоносемантического анализа. С этой целью были подвергнуты анализу все выделенные арготические междометия. Инструментом исследования выступила компьютерная программа "Ваал-мини". Авторами данной программы являются В. И. Шалак, кандидат философских наук, старший научный сотрудник сектора логики Института философии РАН и М. Дымшиц, директор отдела исследований и стратегического планирования РА Медиа Артс FCB. В работе так проектом также принимал участие В.П. Белянин, доктор филологических наук, профессор МГУ.

Охарактеризуем теоретические основания и особенности программы в аспекте фоносемантики.

Ещё античные учёные в своих трудах отвергали мысль о произвольном характере происхождения слов и подчеркивали неслучайный выбор тех или иных звуков в составе значимого слова. В XIX веке в защиту идеи, заключающейся в том, что "слова символизируют свои значения", выступил В. Гумбольдт. Он был убежден в существовании связи между звучанием слова и его значением. По его мнению, сущностью языка является его членораздельность и символичность. Раскрывая механизмы членораздельности, В. Гумбольдт различает в языке два взаимодействующих конститутивных принципа: с одной стороны, это "внутреннее языковое сознание", то есть "совокупность духовных способностей относительно к образованию и употреблению языка", а с другой - звук. "Человек наделен способностью как разграничивать эти области членения - духовно - посредством рефлексии, физически -произносительным членением (артикуляцией) - так и вновь воссоединять их части - духовно - синтезом рассудка, физически - ударением, посредством которого слоги соединяются в слова, а из слов составляется речь <...>. Их обоюдное взаимопроникновение может осуществляться лишь одной и той же силой, и ее направлять может только рассудок... Этой силой является внутреннее языковое сознание, которое придает всему устройству языка изначальный импульс" (Гумбольдт 1984, 46). Соответственно и звук приспосабливается к потребностям языкового сознания. Природу и сущность членораздельного звука составляет, по В. Гумбольдту, "свойство непосредственно порождать понятия посредством своего произнесения, намерение и способность обозначать смысл, причем не смысл вообще, а смысл определенного представления мысленного образа, стремление придать звуку значение" (там же, 47).

Идеи В. Гумбольдта, принципиально отличные от концепции Ф. де Соссюра о произвольном характере языкового знака, развивались в трудах О. Есперсена, Р. Якобсона, Ж. Пиаже, А. П. Журавлёва, С.В. Воронина, В.В. Левицкого и других. А.П. Журавлёв занимался анализом эмоционального воздействия фонетики слова и текста на подсознание человека. Результаты его исследования изложены в работах "Фонетическое значение" и "Звук и смысл" (Журавлёв 1974; 1981).

Звукоподражательные в традиционном понимании слова в языке немногочисленны, однако при внимательном рассмотрении обнаруживается, что круг таких слов гораздо шире, чем принято полагать. Почти любое слово, называющее звук, так или иначе связано с этим звуком своей звуковой формой: свист, шелест, шорох, шепот, тишь, рык, рев, гул, журчание, треск, писк. Всё это вводит исследователя в проблематику иконичности в языке (Якобсон 2001).

Несмотря на то, что так понимаемых звукоподражаний и производных от них слов в языке много и роль их значительнее, чем обычно считают, фонетическая мотивированность не представляла бы интереса, если бы касалась только слов, называющих звуки и подражающих им. Особый интерес вызывает соответствие между значением слова и его звуковой формой, опирающееся на способность звука вызывать незвуковые представления.

Существует две точки зрения на причины возникновения символики звуков речи. Первая получила название гипотезы первичного (элементарного) звукосимволизма (Ш. Балли, Э Сепир, А.П. Журавлёв, В.В. Левицкий) и заключается в том, что символику звуков считают изначальной, первичной по отношению к условному значению, полагая, что она возникла под влиянием звуков природы. В последнее время предложено иное решение, которое может быть названо гипотезой вторичного звукосимволизма (И.К. Тейлор, М.М. Тейлор). Согласно этой точке зрения, символика звука является отсветом, который бросает условное значение слова на свою звуковую форму. Если случайно оказывается, что некоторый звук встречается в нескольких частотных словах со сходной семантикой, то эта семантика в сильно обобщенном виде проецируется на данный звук, и теперь уже звук, даже отдельно взятый, вызывает подсознательные ассоциации, связанные с семантикой слов.

Фонетическое значение, очевидно, нельзя охарактеризовать путем сопоставления звуков языка и того, на что они указывают. Единственно возможный путь описания звуковой символики - перечисление оценочных признаков; именно так поступали все исследователи звукосимволизма.

В этих целях используется метод семантического дифференциала, служащий для построения субъективных семантических пространств. В исследованиях Ч. Осгуда семантическое пространство строилось на базе шкалирования понятий из самых разнообразных понятийных классов. Он выделил такие основные факторы: а) оценка (хороший - плохой, весёлый -грустный, полный - пустой, светлый - тёмный), б) сила/активность (сильный - слабый, длинный - короткий, большой - малый, сложный -простой) и в) ориентированная активность/интенсивность (активный -пассивный, новый - старый, тёплый - холодный, быстрый - медленный) (Белянин 1999).

Для оценки фоносемантического воздействия в системе ВААЛ можно использовать либо 20 шкал, представленных следующими прилагательными русского языка: прекрасный, светлый, нежный, радостный, возвышенный, бодрый, яркий, сильный, стремительный, медлительный, тихий, суровый, минорный, печальный, темный, тяжелый, тоскливый, угрюмый, устрашающий, зловещий, либо 24 шкалы, представленных парами антонимичных прилагательных русского языка: хороший - плохой, красивый - отталкивающий, радостный - печальный, светлый - тёмный, легкий -тяжелый, безопасный - страшный, добрый - злой, простой - сложный, гладкий - шероховатый, округлый - угловатый, большой - маленький, грубый - нежный, мужественный - женственный, сильный - слабый, холодный - горячий, величественный - низменный, громкий - тихий, могучий - хилый, веселый - грустный, яркий - тусклый, подвижный -медлительный, быстрый - медленный, активный - пассивный.

Всем звукам русского языка по этим шкалам соответствуют те или иные оценки. Специальные формулы позволяют на основе этих оценок выявить оценки отдельных слов и целых текстов. Эти оценки не осознаются людьми, но особым образом поставленные эксперименты показывают, что воздействие на подсознание имеет место и что оно довольно сильное.

Компьютерный фоносемантический анализ междометий, проведённый с использованием 24 шкал по алгоритму А.П.Журавлёва (для оценки эмоционального воздействия слов русского языка используется данный алгоритм, тогда как алгоритм В. В. Левицкого применяется для аналогичных целей на украинском языковом материале) показал следующие результаты.

1. Все арготические междометия, за исключением лексемы сметана, обладают выраженными фоносемантическими характеристиками. Число таких характеристик колеблется от 1 до 18, причём в среднем количество параметров находится в районе 10. Например, междометия два шестнадцать, чакмо, стрёма, дешёвкой буду, вер, вира имеют одну характеристику, релевантную в фоносемантическом отношении; междометие яб получило 18 характеристик.

2. Семантика междометий и фоносемантика не обладают выраженными корреляциями. Сложно сопоставить, например, сигнал опасности два шестнадцать и его фоносемантическую характеристику МУЖЕСТВЕННЫЙ, восклицание одобрения сметана и отсутствие у него выраженных фоносемантических характеристик, сигнал "Беги!" вира и его характеристику как чего-то НЕЖНОГО. В то же время фоносемантические характеристики слова джога, производящего впечатление чего-то ШЕРОХОВАТОГО, СИЛЬНОГО, ГРУБОГО, МУЖЕСТВЕННОГО, СИЛЬНОГО, ХРАБРОГО, МОГУЧЕГО, БОЛЬШОГО, ЯРКОГО, не противоречат его семантике возгласа, означающего "Воруй!", за исключением, возможно, первого параметра.

3. Интересным фактом является то, что междометия, имеющие омонимы в литературном языке, обладают явными негативными фоносемантическими характеристиками. Это относится к лексемам цезарь, шары, шестнадцать, шуба, же, цинк, шестая. Например, слово же производит впечатление ПЛОХОГО, ОТТАЛКИВАЮЩЕГО, СТРАШНОГО, СЛОЖНОГО, ШЕРОХОВАТОГО, ЗЛОГО, ТЁМНОГО, НИЗМЕННОГО, ТЯЖЕЛОГО, ГРУБОГО, СИЛЬНОГО, ГОРЯЧЕГО, ХРАБРОГО, МОГУЧЕГО, БОЛЬШОГО. Слово цинк - впечатление чего-то ПЛОХОГО, ШЕРОХОВАТОГО, УГЛОВАТОГО, ЗЛОГО, НИЗМЕННОГО, СЛАБОГО, ХОЛОДНОГО, ТИХОГО, ТРУСЛИВОГО, МАЛЕНЬКОГО, ГРУСТНОГО, БЫСТРОГО, ТУСКЛОГО. Подобное явление сложно поддаётся адекватной интерпретации, однако можно предположить, что таким образом арго проводит селекцию слов литературного языка, выражая тем самым субкультурное позиционирование. Например, Д.С. Лихачёв так характеризует слово же: "Слово "же", бывшее одно время "модным" в воровской среде, могло употребляться в любом значении: и как глагол, и как существительное, и как междометие. Само по себе, взятое изолированно, слово "же" не имеет никакого значения, но оно приобретает любое значение в зависимости от контекста и от конкретной обстановки" (Лихачёв 1992, 372). Подобное мнение представляет собой ещё один довод в пользу фоносемантического исследования арготических междометий.

4. Как правило, фоносемантическая картина междометий носит сложный, синкретичный характер, в то же время можно говорить о преобладании характеристик того или иного плана. Так, в фоносемантической картине слова стрём есть позитивные характеристики МУЖЕСТВЕННОГО, СИЛЬНОГО, однако преобладающими являются параметры ОТТАЛКИВАЮЩИЙ (30%), ШЕРОХОВАТЫЙ (27%), ЗЛОЙ (33%).

  1. Параметр эмотивности находится в фоносемантической картине в ряду с другими - общей оценки, а также характеристик объёмного, тактильного, температурного, формального восприятия и других. Всё это свидетельствует о синергетическом характере действия подобных языковых единиц.

  2. Проведённый анализ убедительно свидетельствует о маскулинном характере арго: одной из наиболее частотных характеристик является МУЖЕСТВЕННЫЙ. Характеристика ЖЕНСТВЕННЫЙ встречается в сигналах опасности мента, ю (особенно характерно первое междометие, однозначно соотносимое с наиболее негативно окрашенной арготической лексемой мент), а также в слове аминь, являющееся просьбой о пощаде (ср. с известным воровским девизом: "Не верь, не бойся, не проси").

Если рассмотреть полученные результаты анализа междометий с позиций психологии эмоций, то мы можем отметить следующие особенности.

1. Арготические междометия манифестируют в языке базовые эмоции, поскольку базовая эмоция влечёт за собой отчётливое и специфическое переживание, которое осознаётся человеком (Изард 2003). Причём осознание в данном случае не рассматривается как когнитивная рефлексия переживаемого эмоционального состояния. Осознание следует понимать как тот факт, что человек однозначно идентифицирует это переживаемое состояние, отличая, скажем, страх от радости. Арготические междометия не предназначены для передачи сложных амбивалентных чувств. Дискретный характер эмоций, выражаемый арготическими междометиями, объясняется также ситуативностью отношений, в которых они возникают. Как правило, это ситуация дела - подготовка и проведение криминальной акции.

2. Используя язык описания эмоций по Плачику (см. 1.2), для описываемой группировки лексикона мы можем применить следующую его триаду: субъективный язык (страх, ужас) - язык поведения (избегание) - язык функций (защита). Именно эта модель является наиболее адекватным отражением функционального назначения большей части арготических междометий, являющихся сигналами при проведении опасного, порою смертельно, "дела". Кроме того, данная модель отражает отмеченную в 1.2 общую характеристику эмоциональных явлений как выражения отношения между индивидуумом и окружающей средой. В описываемом случае отношения враждебные, антагонистические, достижение цели постоянно находится под вопросом и в любой момент может сорваться.

3. С функциональной точки зрения эмоции, выражаемые междометиями, выполняют, во-первых, подкрепляющую функцию. Универсальная задача максимизации или минимизации переживаемого эмоционального состояния решается в данном случае двупланово: с одной стороны, это минимизация опасности, максимальное избегание всего того, что её вызывает; с другой стороны, максимальное приближение возможности благополучного разрешения ситуации, связанной с этим избеганием. Междометия играют роль вербальных коррелятов компенсаторной (замещающей недостаток информации) функции эмоций. На психофизиологическом уровне компенсаторная функция эмоций проявляется, во-первых, в мобилизации вегетативных сдвигов, превышающих реальные нужды организма, как было отмечено ранее. Во- вторых, эмоциональное напряжение сопровождается переходом к иным, чем в спокойном состоянии, механизмам оценки внешних сигналов и реагирования на них. "Эмоционально возбуждённый мозг реагирует на широкий круг предположительно значимых сигналов, истинное значение которых - соответствие или несоответствие реальной действительности - выясняется лишь позднее" (Измайлов, Черноризов 2004, 27). В этих условиях - дефицита времени для анализа ситуации и крайнего напряжения - междометия служат очень важным знаком, который снижает информационную неопределённость ситуации и способствует высвобождению энергии организма в виде конкретного действия.

4. Фоносемантический анализ эмоций помогает прояснить сущность их коммуникативной функции, которая проявляется, в том числе, в голосе, физических характеристиках речи. Как полагают исследователи, "лишь 35% информации в процессе коммуникации передаётся с помощью языка, а 65% информации мы получаем с помощью невербальных средств" (Грушевицкая, Попков, Садохин 2003, 116). К "безмолвному языку" (silent language) относят, кроме жестов, выражение лица, положение тела, взгляд, расстояние между собеседниками и т.д., а также интонацию (Персикова 2002), хотя она, конечно же, не "безмолвна" и является собственно языковым средством. В данном случае более точным, хотя и не идеальным, будет термин "несемантический уровень", на котором в основном и происходит эмоциональное общение. Именно поэтому фоносемантическая составляющая междометий является важнейшим компонентом обмена информацией, поскольку они, по существу, не обладают семантикой в той мере, в какой принято относить это свойство к знаменательным словам.

Таким образом, проведённое исследование арготических междометий позволяет существенным образом уточнить взгляд на арготический лексикон как эмотивный феномен.


2.3 Производные эмотивные лексемы в арго


2.3.1 Словообразование русского арго в отечественной лингвистике

Словообразование русского арго в настоящее время представляет собой в определённой мере разработанную область, основные исследования в которой появились в последние 10-15 лет. До этого периода системно описанным было лишь словообразование условных языков ремесленников и торговцев (Бондалетов 1980). Особенности словообразования русского дореволюционного арго охарактеризованы в диссертации М.А. Грачёва (Грачёв 1986). Некоторые замечания по поводу словообразования арго встречаются в работах по общему языкознанию, социолингвистике. Так, Б.А. Серебренников отмечает, что жаргоны и арго используют словообразовательные средства того языка, на базе которого они существуют (Серебренников 1970). Однако предложенная им трактовка арго как явления, паразитирующего на общенародном языке, не является эпистемологически перспективным при дескриптивном подходе к исследуемому объекту. Арго существует как одна из разновидностей национального языка, в разной степени используя, применяя и развивая те или иные его креативно-продуктивные возможности. В этом смысле словообразование арго носит системный характер, и оно "паразитирует" ничуть не больше, чем социальные и профессиональные жаргоны, просторечие, идиостили писателей, использующих окказиональные словообразовательные модели. Напротив, в изучаемый период арго представляет собой источник наиболее активного "внутреннего заимствования" (В.Г. Костомаров) для других форм русского языка.

В 90-ые годы прошлого столетия были опубликованы работы об арго Д. С. Лихачёва, написанные им более пятидесяти лет тому назад. В исследовании "Черты первобытного примитивизма воровской речи" учёный так пишет об особенностях словообразования арго: "Основное свойство воровской речи, облегчающее языкотворчество, создающее крайне благоприятные условия для импровизации слов - это семантическая слабость и неустойчивость отдельных слов при относительной устойчивости "метафорической" интерпретации окружающего мира" (Лихачёв 1992, 373). Кроме этого, в данной работе есть ещё одно важное замечание, касающееся глубинного противоречия креативной системы арго: "Потребность в экспрессивно заряженном, эмоционально напряжённом, логически значимом слове требует постоянного обновления словаря, постоянного языкового творчества, реально же этого творчества не оказывается, - едва родившись, слово сжато тисками традиций, поисками готовых штампов" (Лихачёв 1992, 381).

Отмеченное противоречие носит в значительной мере онтологический характер. W. O'Grady описывает это противоречие следующим образом. Широта и разнообразие человеческого мышления и опыта предъявляют к языку большие требования. Виду того, что коммуникация не ограничена фиксированным набором тем, язык должен представлять собой нечто большее, чем пакет готовых сообщений: человек нуждается в обеспечении производства и понимания новых слов и высказываний, как только возникает в этом потребность. Иными словами, язык должен быть креативным, поставляющим инновации в качестве ответа на новые мысли и ситуации. В то же время языковая креативность проявляется вместе с другой определяющей характеристикой языка - системными ограничениями, устанавливающими границы возможных изменений (Contemporary Linguistics 2001). Полностью разделяя такое понимание творчества и ограничений, налагаемых языком, обратим внимание на то, что в арго это противоречие разрешается в значительной мере специфически: "Плодовитость воровской речи напоминает плодовитость рыб - чем больше они мечут икры, тем больше её погибает <...>. Только наиболее сильные из этих слов выживают в жестокой борьбе за существование, остальные постепенно расплываются в значении и гибнут, не поддержанные авторитетной "головкой" (верхами воровской среды)" (Лихачёв 1992, 369).

Рассмотрим арготическое (жаргонное) словообразование в работах М. А. Грачёва, В. С. Елистратова, В. В. Химика.

Арготическое словообразование подробно описано в диссертациях (кандидатской и докторской) и монографии М.А. Грачёва. Данное описание характеризуется следующими особенностями: автор включает лексико-семантический способ словопроизводства в раздел, посвящённый специфике словообразования арготизмов; субстантивация прилагательных и причастий рассматривается среди морфологических способов словообразования. Несмотря на то что такие классификационные решения представляются спорными, мы не будем заострять на них внимания, поскольку это имеет отношение к теории словообразования в целом, а не к собственно арготическому словопроизводству. Кроме того, исследователь выделяет такие нетрадиционные способы словообразования, как словесную игру, фонетические процессы в качестве словообразовательного средства, усечение основ, редупликацию, энантиосемию. В целом описание арготической деривации, представленное М.А. Грачёвым, отличается традиционностью со всеми положительными и отрицательными её сторонами, опорой на способы словообразования с дальнейшей их дифференциацией по словообразовательным средствам, нестрогим следованием принципу воспроизводимости и спорностью толкования отдельных конкретных случаев.

В то же время учёный выделяет в качестве важных определённые особенности арготического словообразования. Во-первых, М.А. Грачёв даёт общую оценку арготической деривации по соотношению к деривации в других формах языка. "Слова в арго образуются, в основном, по тем же моделям и теми же аффиксами, что и лексемы общенародного языка, но есть и отличительные особенности. В арготическом словообразовании отсутствуют ограничения" (Грачёв 1997, 90). Автор не уточняет, что имеется в виду под отсутствием ограничений, однако можно предположить, что это ограничения системной продуктивности в терминологии М. Докулила, широкое использование окказионального словообразования, деривация по образцу и другие нетиповые модели образования слов.

Во-вторых, М.А. Грачёв обращает внимание на эмотивный характер арготического словообразования: "Словопроизводство в арго подчинено стремлению к эмоциональности и необычной гипервыразительности, причем под определённым углом зрения арготирующих" (там же). В то же время эмотивные особенности арготической деривации М.А. Грачёв специально не описывает.

В-третьих, М. А. Грачёв пишет о специфике языковой игры в арго в процессе словообразовании: "При языковой игре слова в арго образуются, в основном, благодаря фонетической мимикрии и контаминации. Фонетические процессы при словопроизводстве в арго есть следствие неграмотности (малограмотности) деклассированных элементов, диалектного и просторечного произношения, а также произношения представителей нерусских национальностей. Языковая игра в лексике криминогенной среды больше наблюдается при лексико-семантическом словопроизводстве, чем при фонетической мимикрии" (там же). По данным исследователя, более трёхсот лексем арго образовались с помощью диерезы, эпентезы, замены одного звука другими звуками и метатезы. Так, к подобному словообразованию относятся слова сидр - мешок от сидор -дворник, мешок, саквояж, сарга - деньги от сара (с тем же значением), зокс - сигнал опасности, тревоги от зекс (то же). Далее автор делает заключение о том, что "эти фонетические явления следует отличать от похожих способов словопроизводства в тарабарских языках: если в последних слова создаются механически, сознательно, то в арго лексемы нарождаются стихийно" (Грачёв 1997, 91).

Полагаем, что такое заключение ошибочно: то, что должно быть расценено как произносительные варианты слов или брак в полевом сборе материала, не может рассматриваться в качестве процессов, релевантных для словообразования.

Характеризуя морфологическое словообразование, М.А. Грачёв приходит к следующим выводам:

  1. При образовании слов этим способом в арго используются в основном те же аффиксы, что и в русском языке в целом, однако продуктивность ряда суффиксов иная. Имеется ряд специфических суффиксов.

  2. Наибольшей продуктивностью обладают те суффиксы, которые образуют эмоционально-экспрессивные слова; суффиксы абстрактных существительных не используются. Суффиксация наиболее типична в сфере существительных. Большинство существительных со значением лица образовано суффиксальным способом.

  3. Префиксация более характерна для глаголов; не используются иноязычные приставки.

  4. В словосложении участвуют русские литературные ("общенародные"), иноязычные и арготические лексемы.

Выделяется особый вид аббревиатур, расшифровка которых представляет собой, лозунги, призывы, клятвы.

Таковы основные особенности описания словообразования арго, проведённого М.А. Грачёвым.

В.С. Елистратов, как отмечалось выше, понимает арго широко и своеобразно. Его видение социолекта находит своё отражение и в трактовке словообразования. Глава, посвящённая словообразованию, называется "Поэтика арго". Таким образом, словообразование предстаёт как часть поэтической системы, как риторическая составляющая, как креативная речевая деятельность, как языковая лаборатория, где зарождаются и проходят апробацию инновации, выходящие затем на общеязыковую орбиту. Как полагает В.С. Елистратов, "наиболее существенные для арго зоны поэтического эксперимента - это словообразование и лексика. Арго даёт массу экзотических словообразовательных моделей, а также травестирует традиционные модели" (Елистратов 2000, 655).

Основными чертами арготического словообразования, по мнению В. С. Елистратова, являются следующие:

  1. В сфере арготической суффиксации число продуктивных суффиксов ограничено, это такие суффиксы, как -ак, -як, -ач, -арь, -ага, -яга, -уха, -уха, -ник, -ник, -он. Кроме этих суффиксов, в арго также продуктивен ряд аффиксов, употребительных в разговорной речи. Особую роль играет "экспрессивное словообразование".

  2. Подчёркивается важность окказиональных моделей: "Отдельно взятая, вырванная из "массового" контекста окказиональная модель безусловно представляет собой малоинформативный с лингвопоэтической точки зрения материал, но несколько таких моделей дают общую панораму поэтических приёмов арго, позволяет вычленять главные поэтико-семантические тенденции арготворчества" (Елистратов 2000, 656).

  1. Выделяется около 100 посткорневых формантов арготических существительных. В списке есть и традиционные модели, активно используемые в арго со специфической поэтической функцией.

  2. В арго фонетико-экспрессивный аспект превалирует над формально-словообразовательным и грамматическим. Арготические финали объединяются в группы в рамках метрико-поэтической терминологии: "хореическая модель" (дурик, пруха), "ямбическая модель" (нагляк, друган, шишкарь, дискач, новьё, фигня, куртон, бабца), "амфибрахическая модель" (общага, ментура, ментяра, пафнурик, летёха), "анапестическая модель" (наверняк, корефан, походон). Это свидетельствует, по мнению автора, о доминировании в арготическом словотворчестве образно-фонетического начала.

  3. Выделяется каламбурное словообразование.

  4. В арго активны две противоположные тенденции - к упрощению и усложнению, проявляющиеся в словообразовании в явлениях усечения и аббревиации.

В схожем, поэтическом, ключе рассматривается словообразование в монографии В. В. Химика "Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен". Просторечие понимается автором как гетерогенное образование: "Просторечие, занимая срединное, промежуточное положение в системе языковых и культурных стратов, несёт в себе признаки всех определённых подсистем языка: деревенских говоров, региолектов, многочисленных профессиональных подъязыков и социальных арго и жаргонов" (Химик 2000, 11).

В то же время анализ, проведённый В.В. Химиком, представляется более академичным, основанным на достижениях отечественной лингвистики в исследовании словообразования русского языка. В.В. Химик выделяет в системе арготического словообразования такие блоки, как личные дериваты, субстанциальные дериваты, процессуальные дериваты, процессуально-субстанциальные дериваты на -лово, словообразовательные гнёзда. Отдельно рассматриваются базовые стимулы просторечно-разговорной деривации.

Выделенные В. В. Химиком блоки не только значительно укрупняют проблему, придавая ей статус теоретического исследования, но и задают единый формат описания субстандартного словообразования, в том числе как составной части деривационной системы русского языка. Личные, субстанциальные и процессуальные дериваты соотносятся со словообразовательными категориями лица, предметных и вещественных существительных и другими категориями, получившими в отечественной лингвистике подробное освещение. Каждая из выделенных категорий подразделяется В.В. Химиком на модели.

Большой интерес представляют словообразовательные гнёзда, построенные В.В. Химиком. Это первый опыт подобного деривационного моделирования на материале русского субстандарта. Автором представлены гнёзда лексем балдеть, кайф, маз(а), тусоваться, стебать, стремать.

В.В. Химик заключает описание просторечной деривации следующим важным замечанием: "Обзор типовых морфологических дериваций обнаруживает, что образование новых слов в социально-групповых подъязыках традиционно мотивируется тремя главными стимулами номинации: 1) арготическое обозначение отдельных понятий, 2) жаргонная реноминация общеизвестных понятий и 3) стилистическая модификация некоторых словоупотреблений как жаргонных, оценочных" (там же, 152). Далее автор подробно характеризует каждый из стимулов.

На наш взгляд, из описанных выше работ наиболее строгой и научной является характеристика словообразования арго, представленная в исследовании В.В Химика. Работы М.А. Грачёва и В. С. Елистратова можно использовать как иллюстративный материал или в качестве ссылок на отдельные, отмеченные ими интересные детали. В то же время некоторые суждения В. В. Химика представляются спорными, и мы обозначим свою позицию по ним ниже.


2.3.2 Структурно-семантические особенности эмотивных дериватов

Под эмотивными дериватами мы понимаем производные слова, которые называют эмоциональные явления или выражают эмоциональное отношение к тем явлениям, которые они называют.

В качестве иллюстрации нашего видения структурно-семантических особенностей производных эмотивных лексем в арго рассмотрим примеры лексемы с корнем звон-. В словаре М.А. Грачёва представлена группа лексем с данным корнем и исторически родственным звяк-:

Звон1 -деньги; звон 2 -собака; звон3-ученик вора-карманника; звон - 1. шум, 2. сплетня, 3. слухи; 5. звон - язык.

Звонарь1 -1. Лжец; 2.Болтун; 3. Доносчик. звонарь2 -собака; звонарь3 -сторож; звонарь4телефон

Звонить1- 1. Кричать; 2. Говорить; 3. Поднимать тревогу; 4. Доносить на кого-либо; 5. Распускать слухи, сплетни; звонить2- обучать воровскому искусству; 3 звонить - просить милостыню

Звонок1 -1.Болтун; 2. осведомитель; Звонок2 - кашне, которым вор- карманник прикрывает руку во время кражи; Звонок3 - ключ от замка;

Звонок4 - 1. Мальчик, товарищ по шайке, стоящий на страже во время совершения преступления. 2. Ученик вора- карманника; Звонок5 - освобождение из мест лишения свободы;

Здесь мы не останавливаемся на издержках арготической лексикографии, поскольку о них было подробно сказано в пункте 1.3. Несмотря на то, что лексикографией социальных диалектов предметно и достаточно продуктивно занялись филологи, в целом общее число лексикографических казусов сократилось, нерешённых вопросов остаётся всё ещё достаточно много. Среди основных - проблема словника, разграничение омонимии и полисемии, структурирование значений внутри многозначного слова, иллюстрации и адекватный метаязык.

Проблема метаязыка толкования оказывается особенно значимой при использовании арготических словарей в качестве источника лингвистического исследования. Так, толкование одного из значений лексемы звонок как "освобождение из мест лишения свободы" наводит на мысль, что перед нами иностранно-русский словарь, причём русский язык зачастую используется в одной из его разновидностей - профессионального сленга работников правоохранительных органов. При таком типе толкования часто оказываются деформированными или теряются оценочные, экспрессивные, эмотивные и другие аспекты значения арготизмов, составляющие важнейшую часть его семантики. Остаётся лишь более или менее достоверно очерченная его денотативная часть. Подобное происходит и с метаязыком толкования производных слов, значение которых описывается бессистемно, вне связи со словообразовательной семантикой дериватов.

В описании словообразовательных моделей арго необходимо учитывать характер мотивирующей лексемы, её социолингвистический статус, который часто является основополагающим в последующей интерпретации семантики и прагматики слова. На этот факт указывали и многие исследователи арго, в частности М.А. Грачёв, В.В. Химик и другие. Характерен в этом смысле пример, который описал С.И. Красса: "Слово активист, - отмечает он, - в арго и в кодифицированном языке имеет, на первый взгляд, одинаковое значение "тот, кто принадлежит активу" и в обоих случаях мотивировано словом актив. Однако в арго слово актив является семантическим дериватом от литературного актив и имеет значение "заключённые, сотрудничающие с администрацией". Следовательно, активист арготическое и активист литературное при формально тождественной словообразовательной структуре являются разными словами, так как имеют разные мотивирующие основы (Красса 2000, 20).

Таким образом, в плане эмотивной характеристики лексемы оказывается важным не формант, а мотивирующая (производящая) основа в её конкретной социолектной характеристике. Следует иметь в виду также приращения, наращения в семантике мотивированного слова, которые формируют фразеологичность (идиоматичность) семантики - "свойство производного слова выражать нечто, не содержащееся в значении его составных частей" (Современный русский язык 1989, 244). Причём экспликация названных приращений далеко не всегда может быть проведена с опорой на словарные дефиниции: как правило, основным источником является учёт социокультурной окраски слова в системе субкультурных координат.

В случае формантной базы, общей для литературного языка и арго, сам формант не оказывает решающего влияния на эмоциональную окраску арготизма; таким фактором является эмоциональная окраска мотивирующей основы. В арготическом словообразовании, рассматриваемом в эмотивном аспекте, в подавляющем большинстве случаев решающее значение имеет не формант, а характер мотивирующей основы. В каждом случае необходимо рассматривать лексическое значение лексемы, чтобы выявить социокультурно обусловленные параметры интерпретации, а также наличие фразеологичности семантики.

Проиллюстрируем наше видение названных проблем на примере арготических имён лиц, описанных В. В. Химиком, и критического анализа его выводов.

В.В. Химик высказывает мнение о том, что арготические имена лиц, обозначающие названия воровских специальностей, обладают "скрытой экспрессией". Рассматривая производные со значением лица с суффиксами -щик - названия лица по совершаемому им действию или по характеризующему предмету", -ник - "названия лица по характеризующему предмету", он говорит о скрытой экспрессии: "В основном это обозначения традиционных воровских специализаций, поэтому большинство таких производных относится только к криминальному подъязыку, к его арготическому ядру, и отличается скрытой экспрессией, заключённой в вещественном значении слова" (относительно первой группы). И далее: "Как и предыдущая группа, в основном это своеобразные воровские "профессионализмы", или арготизмы-терминоиды, в которых экспрессивный компонент маскируется и зависит обычно не от суффиксального форманта, а от содержания корня" (о второй группе производных) (Химик 2000, 131).

Далее он рассматривает имена на -арь - "названия лица по характеризующему его действию, предмету или признаку", приводит ряд "воровских профессионализмов", например скокарь - вор-взломщик, действующий на скок, т. е. ворующий быстро и без подготовки, кнокарь -тот, кто кнокает, т.е. наблюдает, стоит на страже, доскарь - вор, специализирующийся на краже досок, или икон, и другие. Автор пишет, что в подобных дериватах "заключена эпатирующая игра с внешним миром: в качестве производящих слов нередко используются общеупотребительные номинации, но в криминальном переосмыслении, ср.: доска - икона, зонт -проникновение в помещение через потолок, очки - оконные или витринные стёкла. В соединении со стандартным суффиксом лица -арь эти производящие лексемы во вторичной воровской номинации приобретают ярко выраженную экспрессивную ёрническую окраску: "профессиональная" арготическая номинация соединяется с издевательской насмешкой" (Химик 2000, 132-133).

Подобная интерпретация требует комментария.

Во-первых, лексемы доска, зонт, очки в данном случае не являются "общеупотребительными номинациями в криминальном переосмыслении". Это арготические лексемы, образованные путем метонимического или метафорического способа от лексем литературного языка.

Во-вторых, утверждение о том, что данные лексемы приобретают экспрессивную окраску в соединении с суффиксами мотивирующего слова спорно. Первое возражение: суффикс вносит в семантику мотивированного слова значение лица и больше ничего. Причём подобное значение не более экспрессивно, чем в общеупотребительных словах: звонарь, пушкарь. Второе возражение: отнести экспрессивность на счёт идиоматичности семантики также неправомерно, поскольку мотивирующие лексемы доска, зонт, очки уже экспрессивны, и данная особенность сохраняется в мотивированном слове, а не привносится формантом и не развивается в результате соединения мотивирующего слова и форманта.

В-третьих, В. В. Химик противоречит себе последующим утверждениям: "Впрочем, некоторые из подобных образований имеют уже не закамуфлированную арготическую, а непосредственно эмоционально-оценочную жаргонную ориентацию, ибо служат не столько для номинации, сколько для открытой оценки лица. Эта оценка, разумеется, только отрицательная. Кажется, единственное исключение в криминальном подъязыке, свободное от негативной оценки (в представлении самих блатных), слово блатарь - лицо, принадлежащее к блату, блатному миру, т. е. "свой". Все другие образования на -арь соединяют в себе номинацию лица и его отрицательную оценку, ср.: звонарь - тот, кто звонит, или доносит; дубарь - покойник, или тот, кто дал дуба; духарь - доносчик, осведомитель, т.е. дух; тихарь - доносчик, совершающий свою деятельность тайно, или тихо. Отрицательная оценка предопределяется вещественным значением номинации" (Химик 2000, 133).

Таким образом, мы полагаем, что эмотивные арготические дериваты менее всего подвержены влиянию значения форманта, который передаёт общую семантику (лицо, предмет, вещество) или часто омонимичен (полисемантичен). Более важным фактором оказывается семантика мотивирующей основы; в то же время нужно учитывать, какая лексема является мотивирующей - литературная или арготическая и в каком именно значении, поскольку и в этом случае явления омонимии весьма распространены. Арготическим дериватам свойственна широкая омонимия и вхождение формально одинаковых по структуре слов в разные словообразовательные гнёзда. Важнейшим фактором, в конечном счёте, оказывается значение лексемы, рассмотренное в контексте арготической лингвокультуры.

Проиллюстрируем сказанное материалом из словаря М.А. Грачёва. Для этого обратимся к приведённой выше группе слов с корнем звон-/звяк-. Так, собака может быть названа звон, звонарь, звонок, звякало. Сторож имеет номинации звонарь, звонок; эти же существительные могут называть болтуна, лжеца, доносчика, осведомителя. Звонарь и звякало используются для называния телефона, звон и звонок - ученика вора, звон и звякало -языка.

На основании приведённых в таблице дефиниций построим словообразовательные гнёзда для анализируемых лексем.

Отношения в словообразовательных гнёздах, между мотивирующим и мотивированными словами, в целом в словообразовательной системе арго имеют некоторые отличия от аналогичных явлений в литературном языке. Концепции социальной диалектологии, лексикография русского арго требуют взвешенного подхода к структуре и семантике арготического слова. Оно сопротивляется попыткам некритического встраивания его в системные отношения, характерные для стандарта, оставаясь "первобытно примитивным" и субкультурно детерминированным.

Продемонстрируем некорректность таких действий на описываемом материале. В случае лексем звонарь - "телефон" и звонок - "ключ от замка" в качестве мотивирующего семантического стимула является целостное прототипическое представление о звуке, производимом ударами, колебаниями чего-то металлического (стеклянного). У суффиксов -арь и -ок в данном случае значение полностью синонимичное 'предмет, характеризующийся признаком, названным в мотивирующей основе'. Попытка разграничить лексемы звонарь - собака, звонарь - сторож, с одной стороны, и звонок - стоящий на атасе, с другой, по функции будет насилием над языковым материалом. Действительно, у первых двух лексем функция поднимать тревогу "чужая", а у второй - "своя", но это никак не отражается в особенностях словообразования, а детерминировано субкультурной аксиологией. Суффиксу -ок в приведённом материале может быть приписано значение: 1) агенса, в том числе лица, 2) предмета, в том числе артефакта, 3) пациенса, однако приведённые отличия не играют существенной роли в плане наличия или отсутствия эмотивного значения (ср.: нейтральные лексемы 2, 3, 8; отрицательные (презрение, ненависть) 1, 7; нейтрально-позитивные (снисхождение) 4; ситуативная (оценка и эмоции зависят от ситуации) 5; скорее отрицательная 6. Наглядной демонстрацией специфичности словообразовательных явлений в арго является номинация собаки в нашем примере: звон, звонарь, звонок, звякало. В этих лексемах задействованы все суффиксы, используемые в номинации имён существительных в данной выборке, однако данный факт никак не сказывается на характере значения, в том числе и эмотивного, лексем обозначающих собаку в арго.

Определяя эмотивный потенциал производной арготической лексемы, мы, в первую очередь, определяем значение форманта. Во многих случаях непосредственной эмотивной информации мы не извлечём, однако получим вектор дальнейшего анализа эмотивной семантики. Так, анализируя лексему звонарь, мы выделяем суффикс -арь и его значения: "лицо", "предмет", "деятель" (безотносительно к категории лицо / не лицо). Затем данные значения уточняются. Возможность уточнения даёт, в первую очередь, апелляция к мотивирующей лексеме. В частности, "лицо" может быть разделено на "характеристику лица по признаку" (звонарь - болтун, лжец от звонить - говорить, распускать слухи, сплетни; звонарь - доносчик от звонить - выдавать, доносить) и "характеристику лица по профессии" (звонарь - сторож от звонить - поднимать тревогу). Проведённые операции, тем не менее, не позволяют говорить об эмоциональном отношении к денотату. Эмотивные компоненты значения демонстрируют такое свойство производной лексемы, как фразеологичность семантики. Имеется в виду лексическая фразеологичность семантики мотивированного слова, поскольку словообразовательная система арго в целом характеризуется нерегулярностью, и поэтому сложно выявить системные приращения семантики в той или иной серии мотивированных слов. В вопросе о разграничении лексической и словообразовательной фразеологичности мы опираемся на работу В.М. Грязновой "Личные существительные в русском литературном языке первой половины XIX" (Грязнова 1989).

Затем мы делаем вывод о возможной эмотивности лексемы. Общее представление об эмоциональной нагрузке разных видов лексики позволяет исключить лексему со значением "телефон" из предмета рассмотрения. Имеющиеся контексты употребления данной лексемы подтверждают наше предположение: Оперсосы прослушивали мой звонарь. Безусловно, в данном контексте имеет место экспрессия на фоне стандарта, однако мы отделяем эмотивность от экспрессивности. Лексема со значением "сторож", вероятно, будет иметь отрицательную оценку, поскольку сторож представляет собой преграду для беспрепятственного осуществления вором его основной деятельности. Контексты подтверждают такое предположение: Звонаря связали и грязную тряпку вместо кляпа всунули в зубы. Таким образом, исходным моментом в анализе эмотивной семантики является положение денотата в субкультурной аксиологии. В лексеме звонарь - "сторож" мы выделяем отрицательную оценку и негативную эмотивность. Данная эмотивность может быть описана в метаязыковых формулах: опасность, пренебрежение.

Приведённое выше рассуждение подтверждает некоторые особенности фразеологичности семантики арготических лексем. Е.А.

Земская отмечает, что "глагол и прилагательное в целом менее фразеологичны, чем существительное. Имена лиц менее фразеологичны, чем названия предметов. Наиболее ярко фразеологичность проявляется у предметных существительных с конкретным значением" (Современный русский язык 1989, 347). В арго номинации предметов не так важны, как номинации человека, и эмотивные параметры, составляющие основу прагматики наименований лица, демонстрируют фразеологичность семантики производных имён лица.

Лексема звонарь 'доносчик' в компонентном представлении может быть описана следующим образом:

(Г) личное имя существительное;

(С) относит данную лексему к арготическим, позволяя интерпретировать денотативный компонент иным образом, нежели в литературном языке;

(Д) тот, кто звонит, выдаёт, доносит;

(О) отрицательная оценка: доносить - плохо; ср.: ДОНОС, -а, м. Тайное обвинительное сообщение представителю власти, начальнику о чьей-н. деятельности, поступках. Д. о тайной организации. Д. на подпольщиков. (СОШ); в арготической субкультуре подобные сообщения напрямую угрожают членам криминального сообщества, поэтому оценка такого поступка не просто отрицательная, а, как правило, заканчивается летально для тех, кто это совершает;

(Э) лицо, номинированное такой лексемой, вызывает у носителей социолекта резко негативную эмоциональную реакцию - ненависть, презрение, агрессию.

Лексема звонок 'доносчик' в компонентном представлении будет иметь аналогичный вид.

Таким образом, словообразовательные форманты не играют решающей роли в формировании эмотивности арготических производных лексем. Словообразовательные гнёзда, если они разветвлённые, покрывающие своими участками различные разновидности русского языка, в большей мере выполняют функцию маркирования концептов, активных в том числе и в словообразовательном плане. К выражению эмоций это непосредственного отношения не имеет: для эмоционального маркирования более важен характер мотивирующей основы, как нами отмечалось выше. Таковы в общих чертах теоретико-языковые параметры подхода к эмотивным производным арготическим лексемам. Используя предложенную модель, можно описать любое мотивированное слово в арго, выявив с той или иной степенью точности его эмотивное языковое содержание.


2.3.3 Эмотивные мотивированные лексемы в корпусе словаря

Мы выявили структурно-семантические особенности эмотивной производной лексики на материале однокоренных лексем. Далее рассмотрим состав, словообразовательные характеристики мотивированной эмотивной лексики в корпусе словаря. Для этой цели мы избрали "Словарь современного блатного и лагерного жаргона (Южная феня)" А.А. Сидорова. Выбор данного словаря в качестве исследуемого арготического континуума опирается на следующие доводы. Во-первых, это словарь современного языка преступного мира России; часть устаревшей лексики включена в словарь и снабжена соответствующими пометами. Во-вторых, в этом словаре учитываются региональные особенности криминального языка: проводятся параллели южной фени с северной (сибирской, уральской). В-третьих, объём и словник словаря в большей мере отражают ядро арготического лексикона, поскольку многие словари арго характеризуются некритическим включением в свой состав лексики, не имеющей непосредственного отношения к арго (см. 1.3). Изложенные основания дают возможность анализировать лексику в более компактном и цельном корпусе, что повышает достоверность проводимого исследования. Кроме того, опора на один источник позволяет в данном случае избежать разночтений в определении актуальности - устарелости лексемы, её принадлежности к той или иной территории бытования, употребления в арго - жаргоне -просторечии и некоторых других.

Объём словника словаря А. А. Сидорова составляет около 1,5 тысяч (1462) входов (вокабул), в которые включены 330 фразеологических единиц. Общее количество эмотивных дериватов в словаре 156 единиц, что составляет 10,7% объёма словника. Распределение эмотивных дериватов по частям речи выглядит следующим образом: имена существительные - 101 (64,7%), глаголы 32 (20,5%), имена прилагательные 12 (7,7%), наречия - 11 (7%). С точки зрения характера номинации только 16 лексем (10%) обозначают эмоции или эмоциональные состояния, то есть являются лексикой эмоций; оставшиеся 90% лексем представляют собой эмоциональную лексику, то есть лексемы, характеризующиеся наличием в их семантике эмоционального отношения к объекту номинации.

К лексике эмоций в исследуемом корпусе мы относим следующие мотивированные единицы: имена существительные балдёж - удовольствие, прикол - удовольствие, приход - беспричинный приступ веселья или злобы, умат - крайняя степень веселья, ничтяк, ништяк - приятное ощущение; наречия, в том числе предикативные: западло, впадлу - унизительно, стыдно, позорно, стрёмно - противно, ничтяк, ништяк - отлично, здорово, облом - неприятно; имя прилагательное шухарной - смешной; глаголы: шухерить - смешить, драконить - озлоблять, дразнить, раскумариться -получить наслаждение от употребления наркотиков после долгого воздержания, минжеваться - проявлять нерешительность, трусить, очковать - бояться, понтоваться - бояться, проявлять нерешительность. Лексемы ничтяк, ништяк характеризуются частеречной омонимией:

(1) Квасанули мы "Орловской" - такой ништяк пошёл...

(2) "Ништяк, - лениво протянул Тишков. - Не нашего ума дело" (Г. Рябов, Л. Нагорный).

Анализ нашего материала показывает, что арготические дериваты, обозначающие эмоции или эмоциональные состояния, манифестируют базовые эмоции удовольствия (балдёж, прикол, ништяк, раскумариться), отвращения (облом, обломать), радости (приход, умат, шухарной, шухарить), гнева (драконить, приход); страха (минжеваться, очковать); лексема приход манифестирует амбивалентные эмоции. Среди арготических эмотивов выделяются два однокоренных наречия, репрезентирующих не "биологически обусловленные", а "окультуренные" (Ю.Д. Апресян) эмоции: западло, впадлу. В лексемах подобного рода эмотивные семы формируют содержание денотативного компонента. Как отмечает Ю.Д. Апресян, "более стихийные эмоции <...> концептуализируются как враждебная сила, извне захватывающая человека" (Ю. Апресян 1995, 54). В этом случае данный тезис вполне согласуется с результатами анализа и с тезисом Д.С. Лихачёва о цели арго как преодолении враждебной стихии.

Производная лексика, имеющая в структуре значения эмотивный компонент, в котором группируются семы, передающие эмоциональное отношение к денотату, представляют собой следующую картину: наименования лица - 69 (49,3%), наименования процессов - 28 (20%), наименования абстрактных явлений - 12 (8,6%), наименования признаков -10 (7,1%), наименования веществ - 6 (4,3%), наименования частей тела - 5 (3,6%), наименования признаков признака - 4 (2,9%), наименования артефактов и локативов - по 3 (2,1%).

Самой крупной группировкой являются наименования лица, которые составляют почти половину эмотивных дериватов. Среди личных существительных 39 лексем (50%) представляют собой суффиксальные производные; далее следуют имена существительные, образованные субстантивацией - 20 (25%); остальные способы представлены единичными образованиями: сложение, осложнённое суффиксацией - 7, префиксальные и префиксально-суффиксальные - по одному.

Среди суффиксальных имён выделяются следующие наименования лица:

  • С суффиксом -ец: (бабец - женщина, девушка).

  • С суффиксом -льщик: давильщик - тот, кто жестоко прессует, давит зэков.

  • С суффиксом -щик: беспредельщик - тот, кто занимается беспределом, керосинщик - подстрекатель, тот, кто керосинит (от керосин - подстрекательство, смута), халявщик - тот, кто пользуется чем-либо за чужой счёт, на халяву.

  • С суффиксом -ак: дубак - сторож, постовой милиционер (тот, кто даёт дуба), прошляк - бывший авторитет, порвавший с блатным миром, тот, кто был авторитетом в прошлом.

  • С суффиксом -ун: крадун - уважаемый преступник, соблюдающий воровские законы, очкун - трус, тот, кто очкует (боится).

  • С суффиксом -от(а): борзота - наглый человек, тот, кто ведёт себя борзо, босота - хулиган, тот, кто ведёт себя как босяк.

  • С суффиксом -к(а): вафлёрка - женск. к вафлёр, блатнячка -женск. к блатняк. Кроме того, зафиксированы лексемы с интерфиксами: воровайка, воровахуйка - то же, что воровка. Такая интерфиксация носит игровой характер в первом случае -созвучие с молодайка, а во втором - включение в фонетическую структуру слова обсценного существительного.

  • С суффиксом -лк(а): вешалка - женщина лёгкого поведения, та, кто вешается на мужчин, ковырялка - лесбиянка.

  • С суффиксом -ар(а): бычара - то же, что бык - тупой, наглый человеке. С суффиксом -аль: грузаль - то же, что грузчик, тот, кто берёт на себя груз (обвинение в преступлении). В данном случае в эмотивном компоненте лексемы реализуется значение одобрения, уважения: Братва поклялась грузалю, что после зоны ему будет кайф.

  • С нулевым суффиксом: тихарь - осведомитель, тот, кто тихарит.

  • С суффиксом -арь: попкарь - надзиратель в тюрьме, то же, что и попка.

  • С суффиксом -ил(а): мастерила - мастер на производстве в ИТУ.

  • С суффиксом -ник: крысятник - тот, кто крысятничает (ворует у своих), краснушник - вор, работающий по-крупному (краснуха - червонное золото).

  • С суффиксом -ичк(а): трассовичка - проститутка, работающая на трассе.

  • С суффиксом -елл(а): брателла - то же, что брат.

С позиции эмотивности производные арготические лексемы могут быть разделены на три группы.

К первой группе относятся дериваты, в которых параметры интерпретации эмотивного компонента мотивированной лексемы заданы мотивирующим словом: беспредельщик, керосинщик, халявщик, тихарь, крысятник, босота, борзота, очкун. В этой группе явление (беспредел), действие (крысятничать, тихарить, очковать, керосинить), качество (борзый) уже имеет эмоционально-оценочные коннотации, и мотивированная лексема перенимает этот компонент значения у мотивирующей лексемы. В терминологии В.А. Хомякова такие лексемы называются свободными универбами: "Свободные универбы (или несинонимические элементы) - это номинативные единицы без всяких корреляций с литературным стандартом, обозначающие специфические, социально или стилистически маркированные понятия, для передачи которых в литературном стандарте требуется описательное толкование; вместе с тем будучи формально мотивированными, они не входят в смысловые структуры нейтральных слов и выступают только как слова экспрессивного просторечия или социальных диалектов" (Хомяков 1992, 103).

С позиции стимулов просторечной деривации в терминах В.В. Химика эти лексемы являются арготическими обозначениями отдельных понятий.

Во вторую группу включены слова, в которых параметры интерпретации эмотивного компонента мотивированной лексемы заданы словообразовательным строением. К этой группе могут быть отнесены лексемы волчара, мастерила, брателла, попкарь. Основная роль акта деривации - экспрессивное дублирование наименования лица. Попытка проследить значение форманта в лексеме волчара с использованием других словарей приводит к следующим сериям: I. бычара (в приведённом выше значении); волчара - 1. представитель правоохранительных органов 2. оскорбление в адрес преступника, сучара - тоже, что сука. II. волчара - 1. знак одобрения 2. удалец. III. бычара - физически сильный человек, волчара - прожорливый человек. Во всех трёх сериях значение лица является дублирующим, поскольку оно уже присутствует в значении мотивирующей лексемы. Первая серия свидетельствует о явной негативной оценочной и эмотивной характеристике денотата, вторая серия - о явно позитивном подобном значении, а третья - о нейтральном в эмотивном отношении значении.

Данная группа в терминологии В.А. Хомякова ближе к свободным аналогам, или свободным синонимическим элементам. "Это релятивные единицы с функциональной корреляцией, которые возникают в речи не в результате обычной для просторечия семантической деривации, а на основе своеобразного словотворчества (формообразования и словосложения), характерного иногда только для просторечия и социальных диалектов" (Хомяков 1992, 101).

В терминах В. В. Химика такие лексемы могут быть отнесены к жаргонным реноминациям общих понятий. Причём подобная реноминация представляет собой, по существу, дублирование как денотативного, так и коннотативного компонентов. Особая экспрессивность формируется именно в силу структурной избыточности, которая и делает их более эмоциональными. Например, в случае лексемы бабец эмотивное значение может быть охарактеризовано как имплицитно позитивное, поскольку реализуется синтагматически, в сочетании с позитивно окрашенными лексемами: Хороший мне бабец попался! Ср. также аналогичное употребление в жаргонизированной разговорной речи: Не понял, куда с наших тротуаров чёткие бабцы подевались?

К третьей группе отнесём наименования женщин: трассовичка, воровайка, блатнячка, вафлерка, вешалка. В одних подобных именах параметры интерпретации эмотивного компонента заданы лексическим наращением (лексической фразеологичностью): трассовичка, вешалка; в других - мотивирующим словом: блатнячка, вафлерка; в третьих -словообразовательной структурой: воровайка. С позиции стимулов арготической деривации это разноплановые лексемы, имеет место как обозначение субкультурных реалий, так и жаргонная реноминация реалий. С учётом женофобного характера арготической субкультуры следует считать, что во всех этих наименованиях будет присутствовать снисходительные, пренебрежительные, презрительные коннотации.

К наименованиям лица, образованным способом субстантивации, относятся: автомобильная, плечевая - проститутка на автотрассах, бациллистый - слабый, хилый человек, гонимый - человек с отклонениями, двинутый - ненормальный, идейный - тот, кто чтит и соблюдает воровские законы, крылатый - сотрудничающий с администрацией, отмороженный -наглый, бессовестный человек, смотрящий - тот, кто контролирует определённые сферы деятельности воров, приблатнённый - тот, кто подражает профессиональным преступникам, цветной - милиционер в форме, чумовой - ненормальный, непредсказуемый человек.

С точки зрения словообразовательного значения выделяются следующие группы: а) названия лиц по предмету, явлению, к которому они имеют отношение - автомобильная, плечевая, чумовой, крылатый, б) названия лиц по характерному действию - смотрящий, гонимый, в) названия лиц по характерному признаку - остальные лексемы.

Способом сложения, осложнённого суффиксацией, образованы слова: двустволка - женщина, девушка (та, кто принимает два ствола), рогомёт -человек, который лезет не в свои дела, мочит роги, труболёт - бомж, тот, кто летает по трубам, хвостопад - халявщик, тот, кто падает на хвоста, чистодел - преступник, работающий чисто, не оставляющий следов и улик.

Приставочно-суффиксальным способом образовано существительное подкумок - оперативный работник, тот, кто работает под началом кума.

Наименования процессов в нашем материале представлены глаголами, которые образованы следующими способами:

1) суффиксальным:

а) козлить - доносить, от козёл; шестерить - прислуживать, от шестёрка; казачить - заниматься беспределом, от казак; бакланить - скандалить, лезть на рожон, от баклан;

б) форшмачить - позорить, унижать, от форшмак; форсить - хвастать, пижонить, от форс; парафинить - клеветать, создавать негативное мнение;

в) борзеть - наглеть, от борзой;

  1. суффиксально-постфиксальным: залупаться - не соглашаться от залупа; фраернуться - попасть впросак, допустить грубый промах, попасться на чью-либо хитрость, от фраер; духариться - держать себя вызывающе, с показной решительностью, от духарь;

  1. префиксальным: обхезать - испортить дело, от хезать;

  1. префиксально-суффиксально-постфиксальным: ссучиться - стать сукой; скурвиться - стать курвой.

В группу наименований абстрактных процессов мы объединили наименования различных действий, ситуаций, явлений. В неё входят суффиксальные существительные бакланка - статья уголовного кодекса (хулиганство), городуха - выдумка, ложь, отвлекающая болтовня, палево -то, на чём можно спалиться, порожняк - пустой, бессмысленный разговор, правилка - осуждение провинившегося, расправа над ним, кантовка -бездельничание, создающее иллюзию работы, подлянка - подлость, мелкая пакость, отсос - отказ; образованные сложением или сложением, осложнённым суффиксацией гоп-стоп - уличный грабёж на испуг, суходрочка - пустое, никому не нужное дело, рисовка - бравирование, пижонство, игра на публику.

В группу слов, называющих качества, входят прилагательные и причастия задроченный, затруханный - измученный, утомлённый, козырный - отличный, самый лучший, невъебенный - высшего качества или огромных размеров, патентованный - настоящий, не вызывающий сомнений (негативная характеристика), стрёмный - плохой, некрасивый, смешной, центровой - хороший, жуковатый - хитрый, изворотливый, себе на уме.

Наименования веществ образованые субстантивацией: воровские, пшеничные - папиросы, сигареты высокого качества, каламбурным словообразованием: винчестер - вино низкого качества, композитор - чай (по созвучию с Чайковский), суффиксальным способом: индюшка - чай высокого качества, купчик - хорошо заваренный чай.

Наименования места представлены лексемами гадюшник - грязное помещение, козлодёрка - комната контролёров в ИТУ, помещение для обыска зеков, сметанлаг - зона с хорошими условиями содержания.

Наименования частей тела представлены именами существительными, называющими лицо: хавальник, хавло, хавало, хлебало, хлебальник.

Артефакты представлены лексемами вытерка - документ, часто поддельный, дерибас - негодная, некачественная вещь (от названия улицы в Одессе), центряк - хорошая вещь.

К наименованиям признака признака, кроме отмеченных выше, при описании лексики эмоций можно отнести также по-чёрному - до крайней степени, с огромной силой, кучеряво - хорошо, богато, в пределах - в соответствии с воровскими законами.

Проведённое исследование позволяет сделать вывод относительно собственно эмотивной семантики арготического словообразования: можно утверждать, что его роль в этом смысле невелика. Арготические словообразовательные средства прежде всего поддерживают эмотивную оценку денотата, сохраняют, "консервируют" её в семантике деривата. Кроме того, они служат созданию экспрессивного эффекта, стилистической маркировки социолектных средств. С точки зрения психологической теории в этом случае уместно говорить о когнитивных теориях эмоций, в которых в качестве эмоциогенных факторов рассматриваются сознательные оценки, которые человек дает ситуации. Как мы могли убедиться в случае эмотивных дериватов, оценка денотативного компонента непосредственно влияет на характер эмоционального переживания называемого производной лексикой явления.


2.4 Тропеизированные эмотивные лексемы


Отдельной группой в арго представлены лексические единицы, полученные путем семантической деривации, или вторичной номинации, слов или одного из лексико-семантических вариантов слов литературного языка, территориального диалекта или просторечия. По наблюдениям М.А. Грачева, такие арготические единицы - самая крупная часть лексикона в дореволюционном 1861-1917 гг. (автор их называет словами, полученными способом метафоры и способом метонимии) (Грачев 1986), и в современном арго (в этом случае автор говорит о лексико-семантическом способе) (Грачев 1995). Таким образом, в арготическом лексиконе в целом основными способами словопроизводства (или образования специфических арготических значений слов) являются метафорический и метонимический переносы. Вторичная номинация занимает такое же место и в эмотивном лексиконе.

В наиболее общем плане метафора представляет собой троп, основанный на переносе по сходству, тогда как метонимия - троп, основанный на переносе по смежности (Словарь литературоведческих терминов 1974). Между тем ключевые концепты метаязыка данных тропов -сходство и смежность, а также когнитивные механизмы осуществления переноса требуют пояснения.

В лингвистике метафора, рассматриваемая и как процесс, создающий новые значения в ходе переосмысления, и как готовое метафорическое значение, рассматривалась по большей части как стилистическое средство или художественный прием, чем как способ создания новых концептов. С начала 60-х годов прошлого века проблема метафоры вышла из ведения риторики, где она изначально бытовала как один из тропов, перешагнула границы лингвостилистики, где изучалась как средство создания экспрессивной окраски текста, и стала предметом исследования специалистов по семантике и логике.

В принципе в теории метафоры могут быть выделены два направления - структурно-семантическое и когнитивное. Первое направление исследует метафору как процесс оперирования двумя взаимодействующими сущностями - "буквальным" значением и сопутствующими ему ассоциациями. Структурно-семантически метафора рассматривается в отечественной лингводидактической традиции, например в преподавании русского и английского языков (см.: Шмелёв 1977; Фомина 1990; Современный русский язык 2001; Антрушина и др. 2000), что отражает устоявшиеся теоретические взгляды на проблему.

В целом за рамки данного направления не выходит интеракционистская теория метафоры И. Ричардса (Ричардс 1990) и М. Блэка (Блэк 1990), концепция Д. Дэвидсона, основанная на буквальном значении входящих в метафору слов (Дэвидсон 1990), теория Дж. Серля (Серль 1990), согласно которому метафорическое значение - это "значение говорящего".

Интерес к метафоре со стороны когнитивной науки связан с ее представлением как языкового явления, отображающего базовый когнитивный процесс. Когнитивная наука опирается, по крайней мере, на одну фундаментальную идею: "Суть её в том, что в процессе мышления мы выделяем два относительно самостоятельных и последовательных модуля. Во-первых, это структуры представления знаний в виде различных репрезентативных форматов типа фреймов или моделей и, во-вторых, это способы их концептуальной организации, то есть непосредственно стратегии и механизмы семантического вывода" (Петров 1996, 5). В таком случае метафора может быть интерпретирована в терминах взаимодействия некоторых когнитивных структур на основе определённого механизма семантического вывода. Когнитивный подход в исследовании метафоры представлен в работах Дж. Лакоффа (Лакофф 2004), Э. Ортони (Ортони 1990), Э. МакКормака (МакКормак 1990), В.Н. Телия (Телия 1988).

Поскольку все типы метафоризации основаны на ассоциативных связях человеческого опыта, метафора по самой своей природе антропометрична. Антропометричность метафоры состоит в соизмеримости сопоставляемых в метафоризации объектов в человеческом сознании безотносительно к реальным сходствам и различиям этих сущностей. Такое понимание естественно вписывается в антропологическую парадигму научного знания, исходящую из того, что человек познает мир через осознание своей предметной и когнитивной деятельности в нем.

Описание метонимии в терминах когнитивной семантики мы находим в работах Дж. Лакоффа и М. Джонсона (Лакофф, Джонсон 1987) и Дж.

Лакоффа (Lakoff 1987). Как полагает Дж. Лакофф, "метонимия представляет собой одну из базовых характеристик познания" (Лакофф 2004, 11). В теории когнитивных моделей метонимическими признаются такие категории, когда часть (субкатегория, член категории, или субмодель) замещает целую категорию. К метонимическим моделям он относит социальные стереотипы, типичные примеры, идеальные случаи, образцы, генераторы, субмодели и выделяющиеся примеры (там же).

Говоря о том, что "сущность метафоры состоит в осмыслении и переживании явлений одного рода в терминах явлений другого рода", Дж. Лакофф и М. Джонсон выделяют такие типы моделей, как структурные, ориентационные и онтологические метафоры (Лакофф, Джонсон 1990). В первом случае одно понятие структурно упорядочивается в терминах другого, большинство ориентационных метафор связано с пространственной ориентацией, онтологические метафоры "обслуживают разнообразные цели": "Подобно тому как данные человеческого опыта по пространственной ориентации порождают ориентационные метафоры, данные нашего опыта, связанные с физическими объектами (в особенности с нашим собственным телом), составляют основу для колоссального разнообразия онтологических метафор, то есть способов трактовки событий, действий эмоций, идей и т. п. как предметов и веществ" (Лакофф, Джонсон 1990, 407-408).

Рассмотрим типы когнитивных моделей, характерных для тропеизированного лексикона в арго на материале полной выборки лексем, полученных с помощью метафорического и метонимического переноса, извлечённых из словаря В.Б. Быкова "Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов". В целом в данном словаре доля тропеизированной лексики ниже (7,7%), чем в материалах М.А. Грачёва. Этот факт ещё раз указывает на неоднородность лексикографического описания арго и необходимость разнопланового корпуса данных. В описываемом корпусе тропеизированных лексем выделяются следующие когнитивные модели (расположены в порядке убывания частоты использования):

  1. Анималистическая: бивень - дебил, борзый - нахальный, бык -хорошо работающий зек, бобёр - состоятельный человек, ворон -спецмашина для перевозки заключённых, гад - милиционер, голуби -письма, грач - простофиля, гусь - доносчик, гусак - стальной прут поверх стены заграждения, ёрш - изгнанный из воровской группировки, но выдающий себя за вора, жабры - рёбра, дятел - дурак, жало - язык, журавль - вольнонаёмный работник в ИТУ, змей - подлец, змея - поезд, железнодорожный состав, индюк - осведомитель в камере, канарейка -патрульная машина, козёл - пассивный педераст, кот - любовник, копыта -ноги, клоп - кнопка для звонка, выключатель, масть - категория воров, птичка - воровской инструмент, перья - погоны, рыба - хитрец, пройдоха, рысь - старый вор-рецидивист, снегирь - милиционер в форме, сазан -объект карманника, сука - изменник, предатель, тигр - заключённый колонии особого режима, тёлка - девушка, утка - провокатор, осведомитель, хобот - хапуга, шмель - кошелёк.

  2. Артефактная: аквариум - камера, батон - полная женщина, булки -ягодицы, бушлат - гроб, баян - шприц, веник - придурок, вывеска - лицо, витрина - женская грудь, гитара - женские половые органы, грабли - руки, гармошка - батарея, зонтик - крышка от параши, игрушка - пистолет, икона - правила внутреннего распорядка в ИТУ, кукла - подлог, люстра - зеркало, пика - нож, фитиль - хилый человек, дистрофик, хомут - горло, хомут -тюрьма, чурка - азиат, шашлык - кавказец, шило - стамеска, ширма - орудие карманника, шить - обвинять, шланг - дебил, ясли - челюсть, яма - место скупки краденых вещей.

  3. Антропная: академик - авторитет, уголовник, акробат - педераст, балерина - отмычка, бродяга - авторитет, доктор - адвокат, наставник, гонец - связной, генерал - наставник, детский - небольшой, незначительный, жених - жертва шулера, звонарь - собака, казак контролёр в ИТУ, президент - главарь, матёрый вор в законе, слесарь - вор, совершающий кражи со взломом, семья - группа осуждённых, которые вместе питаются, столыпин - вагон для перевозки заключённых, стряпчий -мошенник, выдающий себя за юриста, фашист - политзаключённый, поп -политработник в ИТУ, печник - активный гомосексуалист, танкист - бомж, химик - осуждённый на принудительные работы, крепостной -заключённый, чех - чеченец.

4. Механистическая: автомат - авторучка, амбразура - рот, вертолёт

- место для сна в карцере, велосипед - вид издевательства, керогаз -огнестрельное оружие, колёса - таблетки, поддувало - рот, маховик - кулак, насос - шприц, самосвал - вид издевательства, фуганок - доносчик, утюг -политработник в ИТУ, шлюз - выездные ворота в ИТУ, прибор - яички, трюм - карцер, припаять - добавить, разборка - выяснение отношений, подсос - нехватка, дефицит, инструмент - половой член.

  1. Ботаническая: ботва - волосы, ветка - рука, дуб - рубль, дупло -анальное отверстие, завянуть - замолчать, капуста - деньги, липа -подделка, малина - притон, маслина - пуля, поганка - ложь, роза - отбитое горлышко бутылки с острыми краями, семечки - чепуха, ерунда, укроп -мужик, деревенщина.

  2. Вещественная: антрацит - морфий, воздух - деньги, грязь - тушь, газ - спиртное, дым - денатурат, керосин - спиртное, компот - валюта, кровь - личное имущество, чернила - низкосортное вино, мусор -милиционер, снотворное - чугунная гирька на цепи, кистень.

  3. Пространственная: дорога - канал связи, бродвей - плац, зона -колония, крыша - руководство, руководители.

8. Физическая: луна - лампочка, подогревать - поддерживать, вакуум

- камера-одиночка.

9. Организационная: абвер - оперативный отдел в ИТУ, академия - тюрьма, биржа - производственная зона в колонии.

10. Звуковая: загреметь - попасть, угодить, хруст - деньги.

Кроме того, выделяется метонимическая модель, которая может частично пересекаться с описанными выше: дачник - вор, промышляющий на дачах, дырка - расстрел, дырка - женщина, крест - санчасть, столыпин -вагон для перевозки осуждённых, шашлык - кавказец, напёрсток - вид мошенничества, кулак - побои.

Следует иметь в виду, что метафоризация эмотивных номинаций не является чем-то исключительным, встречающимся только в исследуемом социолекте. По данным "Русского семантического словаря" наименования лиц по тому или иному признаку манифестируют такие метафорические модели, как 1) анималистическая: букашка, выдра, гадюка, глиста, голубка, жаба, жаворонок, жеребец, кобылка, козявка, орёл, тля, червяк; 2) ботаническая: сморчок, фрукт; 3) вещественная: отбросы; 4) механистическая: кувалда, кнопка, каланча; 5) медицинская: холера; 6) артефактная: колобок, пышка, комод.

Далее рассмотрим подробнее, как действуют механизмы метафорического и метонимического переноса в формировании семантики эмотивной арготической лексемы.

В общем плане компонентная структура значения арготической лексемы представлена в пункте 1.3. Центральным звеном формирования эмотивности в тропеизированных лексемах является блок (Д) + (О), как и в случае с лексемами, полученными путём морфологической деривации. В то же время в словообразовательных дериватах мотивация значительно отличается от аналогичной в тропеизированных лексемах. В первом случае она формируется из значения мотивирующей основы, если формант не обладает собственными эмотивными характеристиками, кроме того, может включаться значение словообразовательного форманта. К этим двум параметрам обязательно добавляется денотативная семантика мотивированной лексемы, которая облигаторно несёт арготическую аксиологию.

В тропеизированных дериватах мотивационный компонент функционирует иначе. В.В. Химик пишет о том, что "базовая модель жаргонной метафоризации - "сопоставление несопоставимого", соединение невозможного, столкновение вторичной номинации с первичной семантикой образного прототипа" (Химик 2000, 88). Мы критически рассматриваем данный тезис, поскольку критерий сопоставимости/несопоставимости весьма ненадёжный и когнитивно некорректный: нельзя подходить к метафорическому и метонимическому переносам с позиций строгого логического сходства или смежности. Метафорическое сходство и метонимическая смежность устанавливаются говорящим в ходе его креативной когнитивно-дискурсивной деятельности, и таким образом творится семантика "возможных миров".

Рассмотрим действие мотивационного компонента на примере лексем словообразовательного гнезда с исходным словом мусор - милиционер, а также фразеологизма: мусор, мусорёнок, мусорило, мусорина, мусориха, мусорка, мусорник, мусорница, мусорня, мусорок, мусорочек, мусорюга, мусорский, мусоргский, мусоровоз, мусоропровод, мусор-крохобор, мусор цветной. В приведённом списке выделяются следующие виды единиц эмотивного лексикона:

  1. Тропеизированная лексема: мусор - сотрудник правоохранительных органов.

  2. Суффиксальные дериваты на основе тропеизированной лексемы: мусорёнок, мусорило(а), мусорина, мусорок, мусорочек, мусорюга - милиционер; мусориха - женщина-милиционер; мусорня, мусорьё - собират. к мусор в значении "сотрудник правоохранительных органов"; мусорник, мусорница - отделение милиции; мусорка - милицейская автомашина; мусорский -прил. к мусор.

  3. Сложные слова на основе тропеизированной лексемы: мусоровоз - милицейская автомашина, мусоропровод - КПП в следственном изоляторе, мусор-крохобор - работник вытрезвителя.

  1. Контаминация на основе тропеизированной лексемы: мусоргский - милиционер, следящий за порядком в театре.

  2. Фразеологизмы на основе тропеизированной лексемы: мусор цветной - военнослужащий внутренних войск.

Лексема мусор генерирует эмотивность за счёт следующих факторов: (1) денотативного компонента, имеющего (2) однозначно отрицательную оценку в арготической субкультуре, (3) мотивационного процесса, который сопрягает два фрейма - лицо и вещество. В терминах Дж. Лакоффа и М. Джонсона подобное сопряжение может быть рассмотрено как онтологическая метафора ЧЕЛОВЕК - ВЕЩЕСТВО, причём вещество с весьма определёнными характеристиками: бесполезное, неприятное, мешающее, от которого следует избавляться. Можно, конечно, сказать, что в данном случае имеет место "сопоставление несопоставимого", однако подобные утверждения мало конструктивны в описании лингвокогнитивного механизма метафорического переноса.

Все суффиксальные дериваты отсылают к мотивирующей лексеме мусор. Лексемы мусорёнок, мусорок, мусорочек с помощью деминутивных суффиксов усиливают исходную депрециативность (от англ. depreciative -умаляющий, унизительный, уничижительный), заложенную в мотивирующей лексеме за счёт экспрессии метафоры. Формант в данном случае выполняет функцию модификатора, поскольку все основные семы, формирующие семантическую структуры лексем, уже наличествуют в мотивирующей основе (лицо, профессия - "менты", соотнесённость с образом вещества - ненужного и неприятного, презрение, отрицательная оценка).

Презрение и пренебрежение в сочетании с уменьшительностью довольно распространённое явление в кодифицированном языке, которое носит название уничижительности: "УНИЧИЖИТЕЛЬНЫЙ, -ая, -ое; -лен, льна. 1. Уничижающий, унизительный (устар.). 2. В словообразовании: относящийся к образованию существительных — имеющий оттенок презрительности или пренебрежительности, часто в сочетании с уменьшительностью (напр. домишко, типчик, старушонка). У. суффикс. сущ. уничижительность, -и, ж" (СОШ). В арго такого рода уничижительность составляет одну из характеристик, имеющих важное функциональное и субкультурное наполнение: Пистолетик не трогай, начальничек. Я вперёд успею (П. Нилин). Начальничек, брось ключи в чайничек (Росси). Причём, негативные характеристики подобных употреблений не вызывают сомнений: Всё бы хорошо, жить можно в посёлке: и вино, и бабы. Да начальничек один уж больно домогался. То ему не так, это ему не эдак. Козёл, словом (СТРА). Катафорическая связь начальничек - козёл является наглядным доказательством этого.

Функцию отсылки к оценке денотата (с точки зрения эмотивности) выполняет и формант - ло/ла, ср.: лепила - сотрудник правоохранительных органов, приписывающий человеку несовершённое преступление, тот, кто лепит; трёкало - болтливый человек, тот, кто трёкает, базарило - болтун, тот, кто много базарит. Если в рассматриваемом словообразовательном типе лексема водила - водитель не имеет негативной окраски, то прежде всего потому, что нейтрально оценивается денотат, равно как и мотивирующий глагол водить.

Несколько иначе обстоит дело в отношении лексемы мусорина. В этом случае формант -ин(а), который может иметь, как известно, значение единичности (горошина) и лица (жадина), приобретает синкретичное значение, совмещая личную и вещественную семантику. К этому случаю может быть применено высказывание В.В. Химика: "<...> особенность субстандартной метафоры - синкретичная природа семантической трансформации слова, результатом которой оказывается смешанный характер содержания производного слова" (Химик 2000, 90). Эмотивный смысл подобного синкретизма в рассматриваемом примере заключается в том, что словообразовательный формант как бы отзеркаливает метаязыковую формулу метафоры ЧЕЛОВЕК - ВЕЩЕСТВО, лежащую в основе образования мотивирующей лексемы, дублирует её предикацию (X есть Y), которая соединяет два фрейма в нечто новое - прежде всего по эмотивной заряженности.

Другие суффиксальные дериваты построены по словообразовательным моделям русского языка в его различных разновидностях: мусориха (ср.: повариха), мусорня (ср.: пекарня), мусорьё (ср.: вороньё), мусорник (ср.: бумажник), мусорский (ср.: преподавательский).

Лексема мусорня имеет следующие значения: 1. собир. к мусор; 2. милиция как учреждение; 3. то же, что мусор. Таким образом, первое значение является результатом словообразовательной деривации, второе значение представляет собой метонимический перенос первого значения, а в третьем случае словообразовательное значение устраняется и на первый план вновь выходит исходный смысл, полученный в результате метафоризации: Отняв с микрофона огромную волосатую лапу, он бросил в трубку ласково и душевно всё ещё бубнящему "мусорне"-полковнику: "Заткнись, гнида..." (Ф. Бутырский).

Слова мусоровоз и мусоропровод создают добавочную долю эмотивности за счёт включения в метафорические механизмы новых фреймов: специального автотранспорта и приспособления в домах. Таким образом, в данных лексемах оказываются задействованными как словообразовательный механизм (то, что перевозит мусор, то есть 'милицию'), который формирует прежде всего денотативный компонент, так и метафорический механизм (фрейм 1 - специальный автомобиль для милиции > фрейм 2 - специальный автомобиль в системе коммунального хозяйства), который формирует эмотивный компонент за счёт столкновения фреймов.

Лексема мусоргский сталкивает два фрейма - композитор и милиционер, объединённые рамками одного локуса; в то же время в семантике лексемы сохраняется исходная метафора. Таким способом формируется специфическая черта данной лексемы: она сохраняет исходную метафоризацию, кроме того, добавляется антономазия, чем и создаётся людический (от лат. ludus - игра, забава, шутка) эффект подобной контаминации.

Синкретизм семантики и контаминация языковых средств с целью достижения депрециативного и людического эффектов - весьма распространённое арготическое явление, характерное для различных социальных разновидностей. Яркой иллюстрацией этого явления может служить сочетание ментокрылый мусоршмитт - милицейский вертолёт. Словарь снабжает это выражение пометами авто, мол. (автомобильное, молодёжное) (БСРЖ), в то же время оно построено на базе арготических лексем мент и мусор. Контаминация лексем мент и винтокрылый порождает первый компонент сочетания, тогда как контаминация лексем мусор и мессершмитт - второй. Каламбурный эффект создаётся с помощью созвучия винтокрылый/ментнокрылый, мессершмитт/мусоршмитт, экспрессия усиливается использованием и в прилагательном, и в существительном синонимичных корней, а также за счёт общих культурных ассоциаций (мессершмитт - вражеский).

Фразеологизм мусор цветной представляет собой выражение с аналитическим типом значения, где цветной реализует значения "сотрудник милиции в форме", уточняя таким способом семантику первого компонента.

Проведённое описание способов действия механизмов метафоры и метонимии в лексемах разных типов приводит к подтверждению вывода, высказываемого исследователями относительно двух способов метафорического переосмысления - метафорической номинации и метафорической реноминации. Первым способом "весьма активно пользуются все социально-профессиональные подъязыки для обозначения некоторых реалий соответствующей субкультуры, чуждых остальному миру и поэтому не имеющих в массовом сознании специальных языковых обозначений, хотя, разумеется, они всегда могут быть обозначены описательно" (Химик 2000, 91). Второй процесс - "метафора-характеризация", или "метафорическая реноминация", которая служит для экспрессивного, эмотивного переименования общеизвестных понятий. Мы не согласны с предложенным В.В. Химиком основанием противопоставления "реалии субкультуры/общеизвестные понятия". По нашему мнению, основное противопоставление заложено во внутренней форме используемых терминов - номинация vs. характеризация. Кроме того, данные виды метафоры можно рассматривать прежде всего как особенности механизма образования арготических лексем, а не как типологические их характеристики, поскольку в конкретных лексемах данные свойства зачастую выступают как синкретичные. Так, лексема покупатель -официальное лицо, приехавшее в пересыльную тюрьму за партией осуждённых, представляет собой пример метафоры-номинации: Желанные гости на пересылках стали покупатели, слово это всё чаще слышалось в коридорах и камерах безо всякой усмешки (А. Солженицын). Лексема олень -дурак - типичная метафора-характеризация: Ну, бля, олень, ни хрена не просекает! (СТРА). Лексема зола - ничтожная воровская добыча совмещает в себе черты номинации и характеризации. В качестве промежуточного итога описания тропеизированных арготических лексем, можно отметить следующее. Во-первых, основным способом переноса является метафора; метонимический перенос выступает как вспомогательный и часто вместе с метафорическим. Во-вторых, метафора и метонимия вступают в сложные отношения со словообразовательным механизмом, представляя арготическую номинацию как синкретичный процесс. В-третьих, центральным звеном формирования эмотивности является блок (Д) + (О), где метафора и метонимия составляют основу действия мотивационных процессов. В-четвёртых, метафора остаётся основным механизмом мотивации и в словообразовательных дериватах, если мотивирующая лексема представляет собой семантический дериват. В-пятых, эмотивные тропеизированные лексемы репрезентируют метафоры-характеризации, а не номинации в чистом виде, поскольку последние не обладают эмотивностью.

Обобщая описание эмотивности в тропеизированных лексемах, обратимся к модусам эмотивности. Под модусами эмотивности мы понимаем способы, механизмы её создания в определённой лингвокультурной области.

Предлагается следующая классификация модусов эмотивности в арготическом лексиконе. Первый блок составляет так называемый модус прямой эмотивности, сферой действия которого оказываются арготические междометия. Он назван прямым, поскольку эмоции в лексемах данного типа не называют, а выражают эмоции. Действие этого механизма подробно описано в пункте 2.2. Второй блок - модус дополнительной эмотивности, суть которого состоит в том, что он как бы дублирует, повторяет или усиливает эмотивные характеристики, заложенные в семантике мотивирующей основы. Действие этого механизма описано в пункте 2.3. Третий блок - это модус тропеизированной эмотивности, который представляет собой реализацию эмоционального отношения к предметам и явлениям в процессе переносов различного вида, прежде всего метафорического, а также метонимического. В пунктах 2.3. и 2.5. охарактеризована семантическая структура производных эмотивных лексем и арготических фразеологизмов и описаны денотативный, мотивационный и оценочный компоненты, взаимодействие которых генерирует эмотивность. В данном параграфе рассмотрим модусы эмотивности с точки зрения их содержания, опираясь на классификацию, предложенную В.В. Химиком. Материал показывает, что креативный подбор модификатора фреймовой рамки, характера скрытого сравнения формирует типовые для арготических слов модусы экспрессивности, неизменно сопряжённые с манифестацией эмотивных характеристик. Это следующие модусы: (1) снижение и вульгаризация, (2) усиление и аффектация, (3) насмешка и ирония, (4) игровая имитация, (5) романтизация и украшение (там же).

1. Снижение и вульгаризация. Данная установка наглядно реализуется в таких лексемах, как опустить, опускание, опущенный. Противопоставление верха и низа имеет общекультурный характер (Лаккофф, Джонсон 1987), однако в арго оно отмечено специфическим субкультурным наполнением, за которым стоят традиции, касты, обряды, татуировки. Именно поэтому эта оппозиция пронизывает весь арготический лексикон, а не только тропеизированную лексику: опущенка - то же, что опущенный, поднарник - забитый, униженный заключённый, загнать под нары - подчинить своей воле. Снижению служит также метафорическое опредмечивание человека: кастрюля - голова, верёвка - назойливая женщина, валенок - медлительный человек, брус - новичок в тюрьме, бублик - проститутка, одеяло - любовница. В определённой мере к снижению можно отнести "когнитивное опрощение" номинируемых явлений, в том числе через нарушение родовидовых отношений: лепить - лечить, понятие - закон (воровской), люди - профессиональные преступники, трест - шайка преступников, девушка, девочка, девица - проститутка.

  1. Усиление и аффектация. Воровское арго "как бы специально приспособлено для форсированного выражения эмоций, для аффектации" (СТЛБЖ): сгореть - потерпеть неудачу, дышать (нечем) - нечем платить долг, загрунтовать - арестовать, засыпаться - потерпеть неудачу. Причём аффективное восприятие характерно не только для неприятных ситуаций: засмолить - закурить сигарету (с гашишем), убиться, улететь, въехать -войти в состояние наркотического опьянения, засадить - совершить половой акт.

  2. Насмешка и ирония. В связи с данным модусом метафоры мы не можем не согласиться с В. В. Химиком, который считает, что "дополнительные коннотативные наращения насмешки, иронии, циничной бравады самым тесным образом связаны со всеми модусами экспрессивности криминальной метафоры: снижением и вульгарностью, усилением и аффектацией, и поэтому вычленение отдельных коннотаций носит условный характер, можно говорить лишь о преобладании какого-то семантического компонента в сложной семантико-прагматической структуре криминонима" (Химик 2000, 121).

(4) Имитация (насмешка). В некотором смысле это продолжение насмешки и иронии, но проявляется она в ином качестве, карнавальном, в котором реализуются некоторые модели номинации, характерные именно для воровской речи. Карнавальный смех М.М. Бахтин признавал амбивалентным: "Он весёлый, ликующий, и - одновременно -насмешливый, высмеивающий, он и отрицает, и утверждает, и хоронит, и возрождает" (Бахтин 1990, 17). "На карнавальной площади - читаем мы у М. М. Бахтина - в условиях временного упразднения всех иерархических различий и барьеров между людьми и отмены некоторых норм и запретов обычной, то есть внекарнавальной, жизни создаётся особый идеально-реальный тип общения между людьми, невозможный в обычной жизни. Это вольный фамильярно-площадной контакт между людьми, не знающий никаких дистанций между ними" (там же, 21-22). Так, часто воровство представляется как нормальная деятельность. Особенность данного вида категоризации в арготической картине мира состоит в том, что воровские профессии рассматриваются в терминах фреймов обычных, некриминальных видов деятельности. Карманная кража представляется как покупка, вагонные и вокзальные кражи - как мойка и т.д. Именно в этом сопоставлении фреймов и состоит специфическая криминальная ирония: купец - карманный вор, покупать - воровать, покупка - украденный предмет; мойщик - вагонный вор, мыть - красть в вагонах, стирать -красть ручную кладь в вагонах и на вокзалах, стирка - воровская специализация.

5. Украшательство и романтизация. На подобные особенности арго обращал внимание ещё в середине 30-х годов прошлого века Д.С. Лихачёв, приводя в одной из своих статей такой отрывок из арготического фольклора:


Он поканал, а меня зачурали

И в уголовку меня повели.

Долго допрашивал агент с наганом:

С кем ты на мокром, девчонка, была.

Я же так гордо ему отвечала:

Это душевная тайна моя.



Он писал, что "с точки зрения исследователей воровского языка и современного русского, воровское слово есть слово, снижающее и вульгаризирующее речь. Это неверно. Речь вора всегда приподнята, с воровской точки зрения воровской язык патетичен. <...> Воровские слова употребляются как снижающие речь только в среде, не занимающейся профессиональным воровством, в среде так называемых "блатыканных" и "шпаны", к которым воры относятся с особым презрением" (Лихачёв 1992, 368-369). Именно тенденцией к романтизации и украшательству можно объяснить такие семантические переносы, как музыка - арго, блатная музыка, музыкант - человек, знающий арго.

Таковы основные модусы арготической эмотивности, которые по своему содержанию распространяются на рассмотренные выше типы эмотивных лексем в арго.


2.5 Эмотивные фразеологические единицы


В анализе эмотивной составляющей фразеологизмов необходимо учитывать комплекс параметров. Во-первых, это характер значения фразеологизма, обусловленный его типом. Очевидно, что в случае аналитического типа значения фразеологизма и в случае идиомы процессы мотивации будут несколько иными, равно как и в случае идиом с различной степенью семантической спаянности её компонентов. Затем это характер мотивации, лежащий в основе создания переноса. Фреймы, используемые в переосмыслении сущностей, очень важны. Далее, это денотативное значение и его место в системе лингвокультурных координат. Рассмотренный подобным образом денотат очерчивает рамки для интродукции оценочного компонента. Следовательно, эмотивный компонент предстаёт как результат взаимодействия, по существу, всех структурных составляющих его значения, а также влияния специфики типа фразеологизма. Подобное динамическое взаимодействие составляющих значение фразеологизма в определённой мере напоминает даже не текст, как об этом пишет В.Н. Телия, когда одна часть его представляет собой тему и другая - рему, а, скорее, дискурс.

Рассмотрим взаимодействие компонентов фразеологизма при генерации эмотивных смыслов на примере арготических фразеологизмов с аналитическим типом значения. Названный тип значения имеет место в группе фразеологизмов с таким компонентом, как воровской: воровская мама - содержательница притона, воровская семья - группировка воров в тюрьме, воровской кусок - продукты, вещи, приобретённые на средства общака, воровское благо - поборы с работающих заключённых в пользу воров, воровской мужик - заключённый, делящийся заработком с ворами, приобретая за это их покровительство, воровская община - организация, в которую входят воровские группировки разных профессий, воровская каста - высшая организация воров-законников, воровская малина - группировка, в которую входят воры одной профессии (фразеологизмы и дефиниции из Словарей ТЛБЖ и Мильяненкова). В этих фразеологизмах компонент воровской сохраняет свое значение, а компонент, сочетающийся с ним, подвергается переосмыслению, формируя общее значение фразеологизма.

Приведённые примеры наглядно иллюстрируют сложность и несовершенство лексикографического описания значения фразеологизмов в словарях арго. Ряд словарных дефиниций представляют собой причудливую смесь милицейского и воровского языков, на которую мы уже обращали внимание. Показательно в этом отношении сочетание в приведённых выше дефинициях таких слов, как группировка, заключённый, поборы, с одной стороны, и вор-законник, общак, профессия (в криминальном смысле), с другой.

В целом наличие субкультурно опознавательной лексемы в качестве компонента фразеологизма позволяет говорить о положительной (нейтрально-положительной) оценке денотата. Вместе с тем нет особых оснований считать, что рассматриваемые фразеологизмы обладают ярко выраженной эмотивностью.

К фразеологизмам подобного типа относятся сочетания с такими компонентами, как держать - воровать, брать - воровать, гнать -обманывать и некоторыми другими. Например: держать бан (майдан) -воровать на вокзале, держать садку - совершать кражу на остановках, во время посадки в транспорт, держать тучу (тучку) - совершать кражи на рынке, держать проезд - воровать в городском транспорте. В перечисленных выше примерах глагол держать имеет значение "воровать в определённом месте", а существительное конкретизирует это место.

Следующая группа - фразеологизмы с глаголом брать, в которых он имеет значение "воровать", а существительное с предлогом на называет инструмент, предмет, способ воровства: брать на малину - обокрасть предварительно усыплённую жертву, брать на хомут - грабить задушенную или потерявшую сознание жертву, брать на бугай (бугая) -грабить или обворовывать жертву с помощью бугая - подброшенного кошелька или бумажника, брать на сквозняк - убегать с украденными вещами, используя проходные дворы, брать на пластырь - совершать квартирную кражу, проникая через окно, выдавленное с помощью пластыря, брать на гоп-стоп - грабить (гоп-стоп - грабёж, разбой), брать на вздёржку - совершать карманную кражу вслепую, выхватив часть денежных купюр.

В то же время необходимо учитывать семантические преобразования, имеющие место в подобных фразеологизмах. К фразеологизмам приведённой выше группы по внешним признакам можно было отнести и такие, как пахан постели, пахан стола. В них общим компонентом является пахан, имеющий в арго положительные коннотации. В структуру его значения входят следующие лексико-семантические варианты: 1. опытный вор-наставник; 2. содержатель воровского притона; 3. главарь преступной группировки; 4. авторитетный вор в законе; 5. третейский судья на сходке. Однако исходным пунктом интерпретации названных фразеологизмов должно быть денотативное значение. У первого фразеологизма это "заключённый, отвечающий за заправку постелей", и во втором -"заключённый, отвечающий за уборку стола и мытьё посуды". Таким образом, общая сема "лидерство" в структуре значения лексико-семантических вариантов лексемы пахан видоизменилась и превратилась в денотативную сему "заключённый, отвечающий за определённый вид деятельности". Поскольку в криминальной субкультуре подобные виды деятельности не пользуются уважением, то и оценочный компонент значения является отрицательным, а эмотивный компонент заключает в себе насмешливо-пренебрежительное отношение, создающееся за счёт контраста значений лидерства и несущественности, смехотворной незначительности тех сфер деятельности, в которых это лидерство реализуется.

Итак, эти фразеологизмы также могут быть отнесены к фразеологизмам с аналитическим типом значения, поскольку имеет место переосмысление не всего выражения, а одного из компонентов. Однако в отличие от фразеологизмов с компонентом воровской, в которых последний сохраняет свои арготические коннотации, во фразеологизмах с компонентом пахан произошло изменение оценочности и эмотивности именно за счёт изменений в семантике данного компонента фразеологизма.

Интерпретация эмотивного компонента в значительной мере зависит от вида переосмысления, характеризующего тот или иной фразеологизм или группу фразеологизмов. Типология механизмов переосмысления представлена в работе А.Н. Баранова и Д.О. Добровольского (Baranov, Dobrovol'skij 1998). Так, фразеологизмы с компонентами воровской, держать, брать могут быть отнесены к частичному переосмыслению. Такое переосмысление в значительной мере опирается на характер включённых в его состав компонентов. Приведём ещё ряд примеров подобного переосмысления: гнилой базар - бесполезный, вредный разговор, травить баланду - говорить чепуху, вести пустой разговор (травить -прост. заниматься болтовнёй, рассказывать небылицы), баклан породистый - осуждённый за злостное хулиганство (баклан - хулиган), замочить технически - представить убийство как естественную смерть или несчастный случай (замочить - убить), качаться в киче - отбывать срок в местах лишения свободы (кича - тюрьма), игра на телеграф - игра в карты с применением шулерских условных знаков. В приведённых фразеологизмах компоненты гнилой, травить позволяют интерпретировать оценочный компонент как отрицательный и эмотивный - как выражение пренебрежения, неприятия. Замочить технически скорее может быть интерпретирован как позитивно окрашенный и со значением уважения как проявление эмотивности. Последние два фразеологизма, скорее всего, эмотивно не окрашены или их оценка и эмотивность будут носить флуктуирующий характер.

Некоторые виды переосмысления, в силу их характера, облигаторно эмотивно нагружены. Так, С.И. Красса предлагает дополнить виды переосмысления, разработанные А.Н. Барановым и Д.О. Добровольским. К одному из дополнений относится так называемое переосмысление-энантиосемия: нюхать ландыши - вдыхать миазмы и поздравить с добрым утром - совершить кражу или ограбить утром. В подобных фразеологизмах экспрессивный эффект является следствием столкновения мотивационного и денотативного компонентов. В результате говорящий выражает своё отношение к денотату в цинично-насмешливой манере.

Характер насмешки имеет проявление эмотивности и в случае так называемого неденотативного переосмысления. Например, сарай на привязи - троллейбус, демонстрирует пренебрежительное отношение путём столкновения образа и денотата по семам комфортности и мобильности (сарай - транспортное средство; транспортное средство - привязь, ограничивающее его мобильность). Кроме того, экспрессивность создаётся также и за счёт абсурдизации образа, достигаемой при помощи соединения несоединимого (помещение/животное), входящего в столкновение с денотатом (транспортного средство).

Ирония, незлая насмешка - редкое явление в арго. К таким проявлениям можно отнести фразеологизмы блатной шарик - солнце, армянский бронепоезд - железнодорожные цистерны с вином. Для арго характерен совсем иной эмоциональный заряд, который наглядно демонстрируют фразеологизмы в рамках арготического дискурса:

Ты, ёрш, дармовик опомоенный! Крутишь вагранку? Гуливаном, горлохватом набушмачился, а пацаны гнут осину? Отловим, падла, глухой форшмак на воле заделаем: козлом будешь, гарнир захаваешь, станешь верзать квасом. Понял! Паханы. Козырные.

Корпус фразеологизмов в плане эмотивности так же, как и в случае лексем, распадается на две неравные части - фразеология эмоций и эмотивная фразеология. Всего было проанализировано 1203 фразеологические единицы, извлечённые методом сплошной выборки из словарей арго. Фразеологизмов, обозначающих эмоции, в нашем материале 25 единиц, или 2% от общего количества.

Фразеологизмы данной разновидности называют следующие эмоции:

  1. страх: елозить очком, ловить мандраж, метать икру, очко не железное, очко жим-жим, очко слиплось, очко играет, очком гвозди рвать (дёргать), шёпот звёзд, обломать рога;

  2. спокойствие: по барабану, держать стойку;

  1. аффект, гнев: загнать в бутылку (пузырёк), вальты накрыли (гуляют), слететь с катушек;

  2. удовольствие: кайф ловить;

  3. неудовольствие: кайф сорвать; душу обосрать; активное выражение неудовольствия: дать звона, взять в ебистос, взъёбку дать, дать шороху, брызгать слюнями, рассольчик слить.

Лексема кайф занимает особое место в арготических манифестациях ощущений и настроений. Кроме названных, она встречается во фразеологизмах кайф бычий - состояние сильного опьянения от наркотиков или алкоголя, кайф контактный - психоэмоциональное состояние, напоминающее опийное опьянение; появляется, когда наркоман только пришёл в группу наркоманов. Кайф можно ловить, поймать, уловить, сорвать, обломить, держать.

Фразеологизмы эмоций характеризуются преобладанием единиц процессуального характера, причём процесс, как правило, предполагает активное действие или воздействие. Только у двух фразеологизмов форма имеет отымённое происхождение: шёпот звёзд (именное сочетание) и по барабану (отымённый адвербиальный фразеологизм). Остальные фразеологизмы по форме представляют собой или глагольное словосочетание (таких фразеологизмов большинство), или предикативное сочетание: очко не железное, очко жим-жим, очко на ноль. Глагольные фразеологизмы называют не только эмоциональные состояния, но и эмоциональные воздействия: обломать рога - запугать, усмирить, кайф сорвать, душу обосрать - испортить настроение, загнать в бутылку (пузырёк) - довести до состояния аффекта.

Фразеологизмов, выражающих эмотивное отношение, в нашем материале 120 единиц, или 10% от общего числа фразеологизмов, извлечённых из корпуса словарей. Эмотивные фразеологизмы, как и арготическая фразеология в целом, характеризуется доминированием единиц процессуальной семантики. Так, соотношение непроцессуальных и процессуальных фразеологизмов составляет 1:4, что свидетельствует о деятельностном проявлении эмоционального отношения, манифестируемого арготической фразеологией.

В эмотивной арготической фразеологии выделяются следующие лексико-тематические группировки:

1. (Воз) действие:

а) физическое, в том числе избиение, истязание, издевательство: банки ставить, дать пачку, набить обручи, налить как богатому (по-богатому), начистить хрюкало (хрюкальник, пятак), прописку делать, рога ломать, заделать пасхального (рождественского) гуся (срихтовкой), ввести наркоз, вправить мозги, оторвать хвост, проветрить мозги, пустить под молотки, сделать бульдога, смазать чердак.

б) сексуальное: врезать шершавого, загнать дурака под кожу, натянуть на болт, палку кинуть (вставить), посадить на болт (штык, кол), поставить градусник (пистон), ударить по рубцу, толкнуть шлямбур, вспахать целину, трухнуть на ляжки, в туза харить, ломать целку, конец мочить, запустить дурашку, играть на гитаре, нож поточить, надуть барабан, порвать очко, лохматый сейф взломать. Обычное явление для арго в целом, равно как и для арготической фразеологии - циничное, издевательское, грубо сниженное видение предметов и явлений. Характерным в этом смысле является эмоциональное отношение, формируемое мотивационным компонентном в группе фразеологизмов с общим значением "половой акт". Таким же циничным выглядит и образная составляющая фразеологизмов со значением избиения.

в) психологическое: дать по рогам, обломать рога, дать по ушам, катить бочку (шары), права качать, буром переть;

2. Процессы, состояния различного характера: рогами упираться, рогом переть - добросовестно работать, оттягивать на себя - брать ответственность за чужие преступления, сидеть на параше - быть презираемым, рога мочить - лезть не в своё дело, очко рвать, дыбать на цырлах, вилять (вертеть) хвостом - заискивать, искать у татарина (цыгана) кобылу - заниматься бесполезным делом, понт бить - набивать себе цену, мотать душу - допрашивать, залупу сосать - остаться ни с чем, куликать (кумекать) по-свойски - понимать воровской жаргон, забить член - проигнорировать, крутить поганку - совершать подлость. Среди них значительное место занимают фразеологизмы со значением доноса: быть телефоном, бить хвостом, сдать в ломбард, сдать за всю масть, выпустить пар изо рта, открыть жалюзи. 3. Лицо:

а) милиционер: волк позорный, красная шапочка, тухлый мент (мусор, мусорюга), умный мамонт;

б) вор, заключённый: рог зоны, волк тряпочный;

в) не вор, фраер: фраер порченый, фраер битый, фраер захарчёванный, фраер набушмаченный;

г) человек, характеризующий по определённому признаку: братское чувырло, гондон штопаный, ломом подпоясанный, цветок мохнатки (шахны), армянская королева, гудок мешаный, молочные братья, крыша течёт (поехала).

д) собрание лиц, организации: цыганский профсоюз, чёртова рота, сучий парламент;

е) женщина: баба первого сорта, баба с яйцами.

6. Локативы: голубой огонёк, дворец бракосочетания - место сбора гомосексуалистов, женский монастырь - камера-одиночка для доносчиков, куток сучий - камера, в которой содержатся сотрудничающие с администрацией.

7. Вещества: грузинский веник - чай низкого сорта.

В целом к эмотивной стороне арготической фразеологии можно отнести особенность, характерную для арго в целом: "Эмоционально-экспрессивная сторона воровского слова, несмотря на свою развитость, качественно бедна, неглубока и чрезвычайно однообразна" (Лихачёв 1992, 368). В то же время фразеология позволяет выделить определённый набор основных образов, когнитивных моделей, которые кладутся в основу механизма действия мотивационного компонента. К таким моделям мы относим следующие:

1. анималистическая модель (фразеологизмы типа вилять хвостом, держать стойку, щёлкать клювом);

  1. механистическая (производственная) модель (фразеологизмы типа открыть жалюзи, катить бочку, пустить под молоток);

  2. гастрономическая модель (фразеологизмы типа налить как богатому, гуляш по почкам, заделать пасхального гуся);

  3. медицинская модель (фразеологизмы типа ввести наркоз, поставить градусник, мохнаткин прыщ, ставить банки);

  4. физиологическая модель (фразеологизмы типа душу обосрать, выпустить пар изо рта, сидеть на параше);

  5. бытовая модель (фразеологизмы типа крыша течёт, искать у татарина кобылу, масло бить, спустить полкана);

  6. организационная модель (фразеологизмы типа дворец бракосочетания, цыганский профсоюз, сучий парламент);

  7. комбинированная модель (фразеологизмы типа очком гвозди дёргать - объединение медицинской и механистической моделей, рассольчик слить - объединение гастрономической, механистической и физиологической моделей, начистить хрюкало - объединение анималистической, физиологической и бытовой моделей). Использование названных моделей в целом строится на таких же

экспрессивных модусах, как и в случае образования эмотивной тропеизированной лексики. Модусы снижения, вульгаризации, насмешки и имитации служат средством выражения, как правило, негативного отношения, которое сопровождается эмоциями презрительности, гнева, раздражения и издевательской насмешки. Модус романтизации не находит выражения в эмотивной арготической фразеологии, что также весьма показательно.

Таким образом, эмотивная нагруженность арготических фразеологизмов определяется сложным взаимодействием денотативного, мотивационного и оценочного компонентов. Причём интерпретация как самих макрокомпонентов, так и их составляющих должна опираться на особенности субкультуры арго.



Выводы по 2 главе


Построение идеографической схемы лексикона в виде семантических кругов, которые формируют кольцо арготического бытия, позволяет представить картину мира носителей арго. Первая сфера условно названа "дело", затем следует сфера "отдых" третьей сфера "расплата", и, наконец, завершает жизненный арготический цикл сфера "тюрьма". Каждая из сфер описывается с опорой на идею фреймов и слотов.

Корпус проанализированных лексем представляет собой две неравные по количеству единиц части - лексика эмоций и эмотивная лексика. Среди арготических междометий большинство носит характер сигналов, принятых в данном сообществе. В них находит проявление тайная, условная функция данного социального диалекта. Все арготические междометия обладают выраженными фоносемантическими характеристиками, причём семантика междометий и фоносемантика не имеет выраженных корреляций. В то же время фоносемантическая составляющая междометий является важнейшим компонентом обмена информацией.

Под эмотивными дериватами понимаются производные слова, которые называют эмоциональные явления или выражают эмоциональное отношение к тем явлениям, которые они называют. В арготическом словообразовании решающее значение имеет не формант, а характер мотивирующей основы. Важнейшим фактором, в конечном счёте, оказывается значение лексемы, рассмотренное в контексте арготической лингвокультуры. Арготические словообразовательные средства служат прежде всего созданию экспрессивного эффекта, стилистической маркировке социолектных средств. Они поддерживают эмотивную оценку денотата, сохраняют её в семантике деривата. В случае эмотивных дериватов оценка денотативного компонента непосредственно влияет на характер эмоционального переживания называемого производной лексикой явления.

Предлагается следующая классификация модусов эмотивности в арготическом лексиконе. Первый блок составляет так называемый модус прямой эмотивности, сферой действия которого оказываются арготические междометия. Он назван прямым, поскольку эмоции в лексемах данного типа не называют, а выражают эмоции. Второй блок - модус дополнительной эмотивности, суть которого состоит в том, что он как бы дублирует, повторяет или усиливает эмотивные характеристики, заложенные в семантике мотивирующей основы. Третий блок - это модус тропеизированной эмотивности, который представляет собой реализацию эмоционального отношения к предметам и явлениям в процессе переносов различного вида, прежде всего метафорического, а также метонимического. В описываемом корпусе тропеизированных лексем выделяются следующие когнитивные модели (в порядке убывания частоты использования): анималистическая, артефактная, антропная, механистическая, ботаническая, вещественная, пространственная, физическая, организационная, звуковая. Кроме того, выделяется метонимическая модель, которая может частично пересекаться с описанными выше.

В анализе эмотивной составляющей фразеологизмов учитывается комплекс параметров: характер значения фразеологизма, обусловленный его типом, вид мотивации, лежащий в основе создания переноса, денотативное значение и его место в системе лингвокультурных координат. Эмотивный компонент предстаёт как результат взаимодействия всех структурных составляющих его значения, а также влияния специфики типа фразеологизма. Корпус фразеологизмов в плане эмотивности так же, как и в случае лексем, распадается на две неравные части - фразеология эмоций и эмотивная фразеология. Фразеологизмы эмоций характеризуются преобладанием единиц процессуального характера, причём процесс, как правило, предполагает активное действие или воздействие. Эмотивные фразеологизмы, как и арготическая фразеология в целом, характеризуется доминированием единиц процессуальной семантики. Интерпретация эмотивного компонента в значительной мере зависит от вида переосмысления, характеризующего тот или иной фразеологизм или группу фразеологизмов. Некоторые виды переосмысления, в силу их характера, облигаторно эмотивно нагружены. В эмотивной арготической фразеологии выделяются следующие лексико-тематические группировки: (воз) действие физическое, сексуальное, психологическое, донос, процессы и состояния различного характера, в том числе донос, лицо, локативы, вещества. Во фразеологии выделяется набор основных образов, когнитивных моделей, которые кладутся в основу механизма действия мотивационного компонента: анималистическая, механистическая (производственная), гастрономическая, медицинская, физиологическая, бытовая, организационная, а также комбинированная модель, представляющая собой сочетание разных моделей. Использование названных моделей в целом строится на таких же экспрессивных модусах, как и в случае образования эмотивной тропеизированной лексики.



Заключение


Проведённое исследование позволило уточнить основные характеристики арго. С опорой на социолингвистические работы последних лет в качестве параметров, упорядочивающих употребление основных терминов социальной диалектологии, рассматривается открытость/закрытость социолекта, закреплённость за той или иной разновидностью определенных функций или превалирование одной из них, особенности социальной группы, преимущественно употребляющей социолектные единицы в речи, а также оценка экспрессивного (эмотивного) потенциала социолекта. В соответствии с названными параметрами арго характеризуется как ненормированная, надтерриториальная нестабильная закрытая система, реализующая корпоративно-профессиональную и субкультурную функции в общении криминальных элементов. Как и любой социолект, арго может быть рассмотрено в структурном аспекте (как инвентарь языковых единиц) и в функциональном (как средство реализации экспрессивно-эмоционального потенциала, хранения и трансляции субкультурных ценностей). Наличие экспрессивно-эмоциональных средств в арго признаётся многими исследователями, что входит в противоречие с традиционным представлением о нём как о преимущественно закрытой номинативной системе.

Анализ современной психологической литературы предоставляет возможность рассмотреть феноменологию эмоций, отчасти их психофизиологию, а также основные теории эмоций. На основе дефиниций выделяются несколько основных характеристик эмоций. Во-первых, эмоции понимаются как реакции на внешнее воздействие, и в этом смысле они являются одной из форм отражения предметов и явлений действительности. Во-вторых, эмоции связаны с потребностями организма. В-третьих, связь эмоций с потребностями, с одной стороны, манифестирует значимость того или иного явления для живого существа, а, с другой стороны, делит все эмоции на положительные и отрицательные в зависимости от того, как это связано с потребностями и сферой мотивации индивида. В-четвёртых, эмоции выступают как важнейшая форма адаптационной функции живого существа, приспосабливающегося к изменяющейся действительности.

Теории эмоций, при всём их разнообразии, позволяют лингвисту учитывать комплекс феноменологических, психологических, физиологических и иных факторов. Во-первых, эмоции представляют собой сложный феномен, детерминированный как биологическими, так и когнитивными и социальными факторами. Во-вторых, оказывается возможным выделение базисных эмоций и оппозитивное их представление. В-третьих, теории эмоций однозначно указывают на связь эмоций и оценки, с одной стороны, а с другой - эмоций и потребности. Связь эмоций с мотивационной и аксиологической сферами личности требует включения социально-культурологической проблематики, равно как и общепсихологической, при анализе тех или иных проявлений эмоций у людей, принадлежащих к определённому лингвокультурному сообществу.

Под эмотивностью в диссертации понимается свойство языковых единиц называть эмоции или выражать к ним эмоциональное отношение. Эмотивность неразрывно связана с экспрессивностью и оценочностью, однако эти явления не идентичны. Под экспрессивностью понимается способность языковых единиц к усилению воздействия в акте коммуникации. Таким образом, понятие экспрессивности оказывается шире эмоциональности, тогда как понятие эмотивности содержательнее экспрессии, поскольку эмоциональность многообразна в своих проявлениях, а экспрессивность сводится в основном к усилению. Соотношение эмотивности и оценки также характеризуется тесной связью. Эмоциональные явления выражают отношения между индивидом и окружающей средой, что с неизбежностью ведёт к оценке возможности/невозможности удовлетворения потребностей, достижения целей. Однако широта проявления эмоций однозначно говорит о том, что эмотивность шире оценочности; эмоции, хотя и выстраиваются в оппозиционные пары, насчитывают множество подобных оппозиций. Эмотивность оказывается уже экспрессивности, но информативнее её. Связь эмотивности с оценочностью облигаторна, эмотивность не укладывается в триаду положительная - нейтральная - отрицательная оценка. Кроме того, информационный потенциал эмотивности намного богаче двух полюсов оценки.

Под эмотивными арготическими единицами в работе понимаются такие единицы словаря арго, которые в своём значении несут информацию об эмоциональных явлениях, чувствах. Такие единицы представлены в арго лексемами и фразеологизмами. Среди лексем выделяются междометия, производные слова, лексемы, полученные путём семантической деривации (на основе метафоры и метонимии).

Значение арготической эмотивной единицы представляется в терминах макрокомпонентов. Компонентная структура значения эмотивной арготической лексемы является следующей. Облигаторным является грамматический макрокомпонент, занимающий наиболее высокую позицию в данной иерархии. Стилистический макрокомпонент содержит семы, маркирующие данную лексему как принадлежащую арго. С позиции носителя литературного языка семы такого рода характеризуют арготические лексемы как нелитературные и принадлежащие определённому социальному диалекту. С позиции носителя арго семы такого рода характеризуют арготические лексемы как принадлежащие "своему" языку, они выполняют функцию социолектной идентификации для говорящего на арго. Стилистический макрокомпонент в значительной мере задаёт параметры интерпретации других составляющих значения, в том числе и денотативного макрокомпонента. Оценочный компонент характеризует положительно/отрицательно/нейтрально информацию, содержащуюся в денотативном макрокомпоненте. Содержание оценочного компонента формируется исходя их значения слова, рассмотренного в рамках арготической аксиологии, базирующейся на субкультурных ценностях. Эмотивный компонент аккумулирует эмоциональные семы денотативного и оценочного компонентов и сосредотачивает в себе чувственные аспекты значения лексемы. В традиционной парадигме стилистический, оценочный и эмотивный компоненты относят к коннотативному макрокомпоненту, однако можно говорить и об относительно самостоятельном их статусе.

Макрокомпонентная структура значения арготического фразеологизма в значительной степени является изоморфной структуре значения эмотивной лексемы. Особое место в семантике фразеологизма занимает мотивационный компонент.

Специфика лексикографической фиксации арго потребовала выработки определённых подходов к использованию корпуса единиц, представленных в арготической лексикографии. Подход, согласно которому в работе осуществляется выбор источников эмпирического материала, назван локализацией корпуса в континууме. Он предполагает концентрацию на определённой части исследовательской выборки, чтобы без искажений представить картину анализируемого явления. Использование принципа локализации корпуса по отношению к разным источникам позволило адекватно описать весь социолект, поскольку каждый из источников как бы дополняет другой до целостной арготической картины мира, запечатлённой в социолекте. В то же время этот принцип не исключает и совокупной выборки из разных словарей, как это было сделано в случае фразеологизмов.

Построение идеографической схемы лексикона в виде семантических кругов, которые формируют кольцо арготического бытия, позволяет представить картину мира носителей арго. Идеографические компоненты, которые отражают основные интересы и основные виды деятельности лиц, принадлежащих к данному социокультурному сообществу, названы сферами. Первая сфера условно названа "дело", (32,4% единиц арготического словаря), затем следует сфера "отдых" (45,8%), третья сфера под условным наименованием "расплата" включает 9,9% номинаций и, наконец, завершает жизненный арготический цикл сфера "тюрьма" (11,8%). Количественное соотношение единиц, манифестирующих данные сферы, неслучайно, оно в определённой мере отражает субкультурный вес этих областей жизни. Дальнейшее деление выделенных сфер проведено с опорой на идею фреймов и слотов.

В результате проведённого статистического исследования получена следующая картина процентного соотношения экспрессивно-стилистических помет в рамках названной лексики: пренебр. - 23,5%; шутл.-ирон. -19,9%; неодобр. - 16,2%; ирон. - 15,3%; шутл. - 12,5%; презр. - 4,7%; одобр. - 2,9%; вульг. - 1,8%.

В результате сопряжения когнитивно-идеографической классификации арго с возможной локализацией единиц эмотивного лексикона предложена трёхкомпонентная маркировка выделенных фрагментов языковой картины мира: зоны эмотивности 1, 2, 3. К условиям, маркирующим зоны эмотивности, отнесены: (1) степень облигаторности оценки в структуре значения лексемы; (2) соотношения номинативного и экспрессивно-эмотивного компонентов значения; (3) подробность лексикализации (фразеологизации) фрагмента арготической картины мира. К зонам эмотивности 1 относятся лексемы и фразеологизмы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющих все три названные параметра. К зоне эмотивности 2 относятся лексемы и фразеологизмы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющим первым двум параметрам. К зоне эмотивности 3 относятся лексемы и фразеологизмы с амбивалентной, флуктуирующей оценкой. В этом случае решающим становится второй показатель, а количественный показатель носит характер дополнительного параметра.

Предлагаемая классификация представляет собой общие рамки для описания эмотивного лексикона. Для принятия решения по той или иной лексеме относительно наличия эмотивного компонента значения и его характера необходим анализ значения лексем.

Большинство из междометий носит характер сигналов (около 63%). Среди междометий этого вида больше всего сигналов опасности - 60%, в которых находит проявление тайная, условная функция социального диалекта: клин, ляпай, шестая, шухер, шары, стрёма, выпул, чай, точка, мента, цезарь, атас, контора, яб, адда, атанда, алты, дзет два шестнадцать, вайрь, вассер, золь, цезарь, цинк. Междометия-сигналы, обозначающие отсутствие опасности, единичны. Таким образом, арготические междометия по своей семантике и прагматике значительно отличаются от междометий литературного языка. С семантико-функциональной точки зрения они сгруппированы вокруг основного вида деятельности носителей арго и носят преимущественно сигнальный характер, предупреждая об опасности или требуя того или иного действия. Практически-деятельностная направленность междометий представляет собой одно из проявлений архетипического языкового сознания, манифестирующего синкретизм слова и действия.

Арготические междометия манифестируют в языке базовые эмоции и не предназначены для передачи сложных амбивалентных чувств. Используя язык описания эмоций по Плачику, для описываемой группировки лексикона возможно применить следующую его триаду: субъективный язык (страх, ужас) - язык поведения (избегание) - язык функций (защита). Эта модель является наиболее адекватным отражением функционального назначения большей части арготических междометий, являющихся сигналами при проведении опасного "дела". Кроме того, она отражает общую характеристику эмоциональных явлений как выражения отношения между индивидуумом и окружающей средой.

Проведённый фоносемантический анализ междометий продемонстрировал тот факт, что все арготические междометия обладают выраженными фоносемантическими характеристиками. Параметр эмотивности находится в фоносемантической картине в ряду с другими -общей оценки, а также характеристик объёмного, тактильного, температурного, формального восприятия и других. Всё это свидетельствует о синергетическом характере действия подобных языковых единиц. Фоносемантический анализ эмоций помог прояснить сущность их коммуникативной функции, которая проявляется, в том числе, в голосе, физических характеристиках речи. Для междометий фоносемантическая составляющая является важнейшим компонентом обмена информацией, поскольку междометия, по существу, не обладают семантикой в той мере, в какой принято относить это свойство к знаменательным словам.

Под эмотивными дериватами в работе понимаются производные слова, которые называют эмоциональные явления или выражают эмоциональное отношение к тем явлениям, которые они называют. В арготическом словообразовании решающее значение имеет не формант, а характер мотивирующей основы. Важнейшим фактором, в конечном счёте, оказывается значение лексемы, рассмотренное в контексте арготической лингвокультуры. Арготические словообразовательные средства служат прежде всего созданию экспрессивного эффекта, стилистической маркировки социолектных средств. Они поддерживают эмотивную оценку денотата, сохраняют её в семантике деривата. С точки зрения психологической теории в этом случае в качестве эмоциогенных факторов рассматриваются сознательные оценки, которые человек дает ситуации. В эмотивных дериватах оценка денотативного компонента непосредственно влияет на характер эмоционального переживания называемого производной лексикой явления.

Основным способом семантического переноса в тропеизированных лексемах является метафора; метонимический перенос выступает как вспомогательный и часто вместе с метафорическим. Метафора и метонимия вступают в сложные отношения со словообразовательным механизмом, представляя арготическую номинацию как синкретичный процесс.

Центральным звеном формирования эмотивности является блок (Д) + (О), где метафора и метонимия составляют основу действия мотивационных процессов. Метафора остаётся основным механизмом мотивации и в словообразовательных дериватах, если мотивирующая лексема представляет собой семантический дериват.

В исследовании предлагается следующая классификация модусов эмотивности в арготическом лексиконе. Первый блок составляет модус прямой эмотивности, сферой действия которого оказываются арготические междометия. Он назван прямым, поскольку эмоции в лексемах данного типа не называют, а выражают эмоции. Второй блок - модус дополнительной эмотивности, суть которого состоит в том, что он как бы дублирует, повторяет или усиливает эмотивные характеристики, заложенные в семантике мотивирующей основы. Третий блок - это модус тропеизированной эмотивности, который представляет собой реализацию эмоционального отношения к предметам и явлениям в процессе переносов различного вида, прежде всего метафорического, а также метонимического.

В исследованном корпусе тропеизированных лексем выделяются когнитивные модели (в порядке убывания частоты использования): анималистическая, артефактная, антропная, механистическая, ботаническая, вещественная, пространственная, физическая, организационная, звуковая. Кроме того, выделяется метонимическая модель, которая может частично пересекаться с описанными выше.

В анализе эмотивной составляющей фразеологизмов учитывается комплекс параметров. Это характер значения фразеологизма, обусловленный его типом, характер мотивации, лежащий в основе создания переноса, денотативное значение и его место в системе лингвокультурных координат. Следовательно, эмотивный компонент предстаёт как результат взаимодействия, по существу, всех структурных составляющих его значения, а также влияния специфики типа фразеологизма.

Корпус фразеологизмов в плане эмотивности так же, как и в случае лексем, распадается на две неравные части - фразеология эмоций и эмотивная фразеология. Фразеологизмы называют следующие эмоции: страх, спокойствие, аффект, гнев, удовольствие, неудовольствие и его активное выражение. Фразеологизмы эмоций характеризуются преобладанием единиц процессуального характера, причём процесс, как правило, предполагает активное действие или воздействие. Фразеологизмов, выражающих эмотивное отношение, в исследованном материале 10% от общего числа фразеологизмов, извлечённых из корпуса словарей. Эмотивные фразеологизмы, как и арготическая фразеология в целом, характеризуется доминированием единиц процессуальной семантики. Соотношение непроцессуальных и процессуальных фразеологизмов составляет 1:4, что свидетельствует о деятельностном проявлении эмоционального отношения, манифестируемого арготической фразеологией. Интерпретация эмотивного компонента в значительной мере зависит от вида переосмысления, характеризующего то или иной фразеологизм или группу фразеологизмов. Некоторые виды переосмысления, в силу их характера, облигаторно нагружены в эмотивном отношении.

В эмотивной арготической фразеологии выделяются следующие лексико-тематические группировки: (воз) действие, физическое, в том числе избиение, истязание, издевательство, сексуальное, психологическое, донос, процессы и состояния различного характера, в том числе донос, лицо, локативы, вещества. Фразеология позволяет выделить определённый набор основных образов, когнитивных моделей, которые кладутся в основу механизма действия мотивационного компонента: анималистическая модель, механистическая (производственная) модель, гастрономическая модель, медицинская модель, физиологическая, бытовая, организационная, а также комбинированная модель, представляющая собой сочетание разных моделей. Использование названных моделей в целом строится на таких же экспрессивных модусах, как и в случае образования эмотивной тропеизированной лексики. Модусы снижения, вульгаризации, насмешки и имитации служат средством выражения, как правило, негативного отношения, которое сопровождается эмоциями презрительности, гнева, раздражения и издевательской насмешки.

Анализ эмотивного арготического лексикона выявил как универсальные языковые, так и специфические социолектные аспекты отражения эмоций в лексике и фразеологии. В качестве универсальных характеристик могут быть рассмотрены преобладание лексики и фразеологии эмоционального отношения над лексикой и фразеологией эмоций, негативного эмоционально-экспрессивного отношения над позитивным, использование общих когнитивно-метафорических моделей. В то же время соотношение "лексика эмоций - эмоциональная лексика" в арго непропорционально в значительно большей степени, чем в литературном языке; эмотивное отношение детерминировано субкультурными основаниями, эмоциональность носит преимущественно агрессивно-циничный характер, направленный на преодоление враждебности окружающей среды. Некоторые особенности эмотивного лексикона служат реализации профессиональной функции исследуемого социолекта.

Таким образом, проведённое исследование позволило системно описать эмотивный арготический лексикон, выделить его единицы, охарактеризовать значение единиц лексикона в терминах компонентов, предложить новые теоретические конструкты - зоны и модусы эмотивности, а также применить компьютерные технологии к анализу фоносемантики междометий.



Библиографический список


  1. Аврорин В.А. Проблемы изучения функциональной стороны языка: К вопросу о предмете социолингвистики. М.: Наука, 1975. 276 с.

  2. Алефиренко Н.Ф. Поэтическая энергия слова: Синергетика языка, сознания и культуры. М.: Academia, 2002. 394 с.

  3. Антрушина Г.Б., Афанасьева О.В., Морозова Н.Н. Лексикология английского языка. М.: Дрофа, 2000. 288 с.

  4. Апресян В.Ю., Апресян Ю.Д. Метафора в семантическом представлении эмоций // Вопр. языкознания. 1993. №3. С. 27-35.

  5. Апресян Ю. Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания // Вопр. языкознания. 1995. №1. С. 37-67.

  6. Апресян Ю.Д. Лексикографическая концепция Нового Большого англо-русского словаря // Новый Большой англо-русский словарь: В 3 т. 4-е изд., стереотип. М.: Рус. яз., 1999. Т. 1. С. 6-17.

7. Арутюнова Н.Д. Метафора и дискурс // Теория метафоры: Сборник. М.: Прогресс, 1990. С. 5-32.

  1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М.: Едиториал УРСС, 2004. 576 с.

  2. Бабенко Л.Г. Лексические средства обозначения эмоций в русском языке. Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1989.189 с.

  3. Бабина А.К. Терминологическое поле в исследованиях социолекта // www.annababina.narod.ru

  4. Балли Ш. Французская стилистика. М.: Иностр. лит-ра, 1961. 394 с.

  5. Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М.: Худож. лит., 1990. 543 с.

  6. Башиева С.К. Стилистический компонент фразеологического значения: Автореф. дис. докт. филол. наук. Краснодар, 1995. 36 c.

  1. Беликов В.И., Крысин Л.П. Социолингвистика: Учебник для вузов. М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2001. 439 с.

  2. Белянин В.П. Введение в психолингвистику. М.: ЧеРо, 1999. 128 с.

  3. Береговская Э.М. Молодежный сленг: формирование и функционирование // Вопр. языкознания. 1996. №3. С. 32-41.

  4. Блэк М. Метафора // Теория метафоры: Сборник. М.: Прогресс,

  1. Бодуэн де Куртенэ И.А. Предисловие к книге В.Ф. Трахтенберга "Блатная музыка. Жаргон тюрьмы" //. Трахтенберг В.Ф. Блатная музыка. Жаргон тюрьмы. СПб., 1908. С. III-XXIV.

  2. Бодуэн де Куртенэ И. А. "Блатная музыка" В.Ф. Трахтенберга // Избранные труды по общему языкознанию. М.: Изд-во АН СССР. 1963. Т. II. С. 161-162.

  3. Бодуэн де Куртенэ И. А. Язык и языки // Брокгауз и Ефрон. Энциклопедия (на CD).

  4. Бодуэн де Куртенэ И. А. Воровской язык // Брокгауз и Ефрон. Энциклопедия (на CD).

  5. Бондалетов В.Д. Условные языки русских ремесленников и торговцев. Словопроизводство. Рязань: РГПИ, 1980. 104 с.

  6. Бондалетов В.Д. Социальная лингвистика: Учеб. пособие для студентов пед. ин-тов. М.: Просвещение, 1981. 160 с.

  7. Бондалетов В.Д. Типология и генезис русских арго. Рязань: РГПИ, 1987. 84 с.

  8. Бондалетов В.Д. В.И. Даль и тайные языки в России. М.: Флинта:

  1. Бреслав Г.М. Психология эмоций. М.: Смысл; Издательский центр "Академия", 2004. 544 с.

  2. Будагов Р.А. Введение в науку о языке: Учеб. пособие. 2-е изд. М.: Просвещение, 1965. 492 с.

28. Будянская О.О., Мягкова Е.Ю. Сопоставление средств описания эмоций в английском и русском языках (на примере страха) // Язык, коммуникация, социальная среда. Вып. 2. Воронеж: ВГТУ, 2002.

29. Быков В.Б. Проблемы словаря русского воровского интержаргона ("Русской фени") // Быков В.Б. Русская феня. Словарь современного интержаргона асоциальных элементов. Смоленск ТРАСТ-ИМАКОМ, 1994. С. 3-12.

  1. Быков В.Б. Лексикологические и лексикографические проблемы исследования русского субстандарта: Автореф. дисс. ... докт. филол. наук. М., 2001.

  2. Валгина Н.С., Розенталь Д.Э., Фомина М.И., Цапукевич В.В. Современный русский язык, изд. 4-е, М.: Высш. школа, 1971. 512 с.

  3. Вандриес Ж. Язык. М.: Соцэкгиз, 1937. 235 с.

  4. Вежбицкая А. Толкование эмоциональных концептов // Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1996а. С. 326-375.

  5. Вежбицкая А. Русский язык // Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1996б. С. 33-88.

  6. Вежбицкая А. Концептуальные основы психологии культуры // Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1996в. С. 376-404.

  7. Вентцель Т. И. Сленг // Большая Советская энциклопедия. 3-е изд. М.: Сов. энциклопедия. Т. 23. 1976. 558 с.

  8. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура: Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. 4-е изд. М.: Рус. яз., 1990. 246 с.

  9. Воровской (полный) неписаный закон "идейных" воров // Балдаев Д.С. Словарь блатного воровского жаргона: Феня. М.: Кампана,

1997. Т. 2. С. 193-200.

  1. Гак В.Г. Лексическое значение слова // Лингвистический энциклопедический словарь. М: Сов. энциклопедия, 1990. С. 261263.

  2. Гак В.Г. Метафора: универсальное и специфическое // Языковые преобразования. М.: Школа "Языки русской культуры", 1998. С.

  1. Галкина-Федорук Е.М. Об экспрессивности и эмоциональности в языке // Сборник статей по языкознанию. М., 1958.

  2. Гамперц Дж. Типы языковых обществ // Новое в лингвистике. Вып. VII. Социолингвистика. М.: Прогресс, 1975. С. 182-198.

  3. Грачёв М.А. Русское дореволюционное арго. 1861-1917 гг.: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Горький, 1986. 19 с.

  4. Грачёв М.А. Язык из мрака: Блатная музыка и феня. Нижний

Новогород: Флокс, 1992. С. 9-30.

  1. Грачёв М.А. Происхождение и функционирование русского арго: Автореф. дисс. ... докт. филол. наук. СПб., 1995. 35 с.

  2. Грачёв М.А. Русское арго. Н.-Новгород: НГЛУ им. Н.А. Добролюбова, 1997. 246 с.

  3. Грачёв М.А. Арготизмы в языке художественной литературы // Социальные варианты языка-II: Материалы международ. научн.

конф. 24-25 апреля 2003. Н.-Новгород: НГЛУ, 2003. С.5-10.

  1. Грачёв М.А. Предисловие // Словарь тысячелетнего русского арго. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2003. С. 3-18.

  2. Гречко В.А. Теория языкознания: Учебное пособие. М.: Высш. школа, 2003. 375 с.

  3. Грушевицкая Т.Г., Попков В.Д., Садохин А.П. Основы межкультурной коммуникации: Учебник для вузов. М.:ЮНИТИ-ДАНА, 2003. 352 с.

51. Грязнова В.М. Личные имена существительные в русском литературном языке первой половины XIX века. М.: "Прометей"

52. Грязнова В.М. Антропоцентрические характеристики русского мутационного имени // Антропоцентрическая парадигма в филологии: Материалы Международной научной конференции. Ч. 2. Лингвистика/ ред.-сост. Л. П. Егорова. Ставрополь: Изд-во СГУ,

53. Грязнова В.М. Социально-речевой портрет регионального государственного служащего // Коммуникация: концептуальные и прикладные аспекты: Материалы второй Международн. конф.

Ростов-на-Дону: Изд-во ИУБиП, 2004. С. 142-144.

  1. Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984. 397 с.

  2. Данилова Н.Н. Психофизиология: Гл. 7. Эмоции. М.: Аспект Пресс,

56. Дарвин Ч. Сочинения в 12-ти тт. Т.5: Происхождение человека и половой отбор. Выражение эмоций у человека и животных / Под ред. Е.Н. Павловского. М.-Л.: Гос. изд-во биолог. и мед. лит-ры, 1940.

57. Джемс У. Что такое эмоция? // Психология эмоций. Тексты / Под ред. В. Вилюнаса, Ю. Гиппенрейтер. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984.

  1. Диева Т.М. Социальные диалекты в современной российской прессе (газеты "Завтра", "Русский порядок"): Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. СПб., 2001.

  2. Долотова Т.Н. Семантическое поле эмоциональности и оценочности и его реализация в публицистике В.М. Шукшина: Автореф. дисс. . канд. филол. наук. Ставрополь, 2003. 21 с.

  1. Дэвидсон Д. Что означают метафоры // Теория метафоры: Сборник М.: Прогресс, 1990. С. 173-193.

  2. Елистратов В.С. Онтология языковых стилей (На материале рус. культуры ХХ в.): Автореф. дисс. ... докт. культуролог. М.: 1996.

  3. Елистратов В.С. Словарь русского арго. М: Русские словари, 2000.

  1. Елистратов В.С. Сленг как пассиолалия // Вестник МГУ. Сер 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2000. №4. С. 43-48.

  2. Ерофеева Т.И. Социолект: стратификационное исследование: Автореф. дисс. ... докт. филол. наук. СПб., 1995. 31 с.

  3. Ефимова Е.С. Субкультура тюрьмы и криминальных кланов //www.ruthenia.ru/folklore/publications.htm.

  4. Железнова Р.В. Социальная диалектология как научная дисциплина // Социальные варианты языка-II: Материалы международ. Научн конф. 24-25 апреля 2003. Н.-Новгород: НГЛУ, 2003. С. 31-32.

  1. Желябова И.В. Эволюция состава и значения класса личных существительных мужского рода в русском литературном языке на протяжении 30-80-х гг. ХХ в. Автореф. дисс. . канд. филол. наук. Ставрополь, 2000. 22 с.

  2. Жирмунский В.М. Национальный язык и социальные диалекты. Л.: Художественная литература, 1936. 298 с.

  3. Журавлёв А.П. Фонетическое значение. Л., 1974.

  4. Журавлёв А.П. Звук и смысл. М.: Просвещение, 1981. 159 с.

  5. Зайковская Т.В. "Можно мозжечокнуться? Сабо самой!" // Рус речь. № 6. С. 40-43.

72. Залевская А.А. Введение в психолингвистику. М.: Рос. гос. Гуман ун-т, 2000. 382 с.

73. Земская Е.А. Актуальные процессы современного словопроизводства // Русский язык конца ХХ столетия. 1985-1995. М.: Языки русской культуры. 1996. С. 90-140.

  1. Изард К. Психология эмоций. СПб.: Питер, 2003. 464 с.

  2. Измайлов Ч.А., Черноризов А.М. Психофизиологические основы эмоций. М.: Москов. псих.-соц. ин-т, 2004. 72 с.

  3. Каде Т.Х., Коваль Т. И. Перспективы развития социальной диалектологии в системном комплексе наук об обществе // Социальные варианты языка-II: Материалы междунар. научн. Конф 24-25 апреля 2003. Н.-Новгород: НГЛУ, 2003. С. 46-49.

  1. Казакова А.С. Структурно-семантические свойства предложений типа "Пожар!" в современном русском языке. Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. М., 1984. 18 с.

  2. Карасик В.И. О типах дискурса // Языковая личность: институциональный и персональный дискурс: Сб. науч. тр. Волгоград: Перемена, 2000а. С. 5-20.

  3. Карасик В.И. Этнокультурные типы институционального дискурса // Этнокультурная специфика речевой деятельности: Сб. обзоров. М.: ИНИОН РАН, 2000б. С. 37-64.

  4. Караулов Ю.Н. Общая и русская идеография. М.: Наука, 1976. 355 c.

  5. Кобозева И.М. Лингвистическая семантика. М.: Эдиториал УРСС,

82. Кожевников А.Ю. К теории социальной диалектологии // Русский текст. Российско-американский журнал русской филологии. 1993.

  1. Колесов В.В. Язык города, М: Высш. школа, 1991. 190 с.

  2. Комлев Н.Г. Слово в речи: Денотативные аспекты. М.: Едиториал УРСС, 2003. 216 с.

  3. Копорский С.А. Воровской жаргон в среде школьников: По материалам обследования ярославских школ // Вестник просвещения. 1. М., 1927. С.7-12.

  1. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи: Из наблюдений над речевой практикой масс-медиа. М.: Педагогика-пресс, 1994. 247 с.

  2. Красса С.И. Арготические фразеологизмы в современном русском языке: семантические и лингвокультурологические аспекты: Дисс. канд. филол. наук. Ставрополь, 2000. 165 с.

  3. Красса С.И., Горлова Е.Б. Русская арготическая фразеология. -Ставрополь: Изд-во Северо-Кавказского ГТУ, 2001. 116 с.

  4. Красных В.В. "Свой" среди "чужих": миф или реальность? М.:

ИТДК "Гнозис", 2003. 375 с.

  1. Кручинина Н.М. Междометие // Лингвистический энциклопедический словарь. М: Сов. энциклопедия, 1990. С. 290291.

  2. Крысин Л.П. Социолингвистические аспекты изучения современного русского языка. М.: Наука, 1989. 188 с.

  3. Крысин Л.П. Эвфемизмы в современном русском языке // Русский язык конца ХХ столетия. 1985-1995. М.: Языки русской культуры.

  1. Крысин Л.П. Русский литературный язык на рубеже веков // Рус. речь. 2000. №1. С. 28-40.

  2. Крысин Л.П. Толковый словарь иноязычных слов. М.: Рус. яз., 2001. 856 с.

  3. Кубрякова Е.С. Ономасиология // Лингвистический энциклопедический словарь. М: Сов. энциклопедия, 1990. С. 345346.

  4. Кучинский А.В. Преступники и преступления. Законы преступного мира. Обычаи, язык, татуировки: Энциклопедия. Донецк, 1997. 448 с.

  5. Куцый С.Б. Концептуализация "богатства" и "бедности" в русской идиоматике // Антропоцентрическая парадигма в филологии: Материалы Международной научной конференции. Ч. 2. Лингвистика / Ред.-сост. Л. П. Егорова. Ставрополь: Изд-во СГУ,

98. Лабов У. Исследование языка в его социальном контексте // Новое в лингвистике. Вып. VII. Социолингвистика. М.: Прогресс, 1975. С.

99. Лабов У. Отражение социальных процессов в языковых структурах // Новое в лингвистике. Вып. VII. Социолингвистика. М.: Прогресс,

  1. Лазарус Р. Теория стресса и психофизиологические исследования // Эмоциональный стресс. Л.: Медицина, 1970. С. 178-207.

  2. Лайонз Дж. Лингвистическая семантика: Введение. М.: Языки славянской культуры, 2003. 400 с.

  3. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живём // Язык и моделирование социального взаимодействия. М.: Прогресс, 1987.

  1. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живём // Теория метафоры: Сборник М.: Прогресс, 1990. С. 387-415.

  2. Лакофф Дж. Женщины, огонь и опасные вещи: Что категории языка говорят нам о мышлении. М.: Языки славянской культуры,

  1. Ларин Б.А. К лингвистической характеристике города (несколько предпосылок) // Ларин Б.А. История русского языка и общее языкознание. М.: Просвещение, 1977а. С. 189-199.

  2. Ларин Б.А. О лингвистическом изучении города // Ларин Б.А. История русского языка и общее языкознание. М.: Просвещение,

  1. Левицкий В.В. Фонетическая мотивированность слова // Вопр. языкознания. 1994. №1. С. 26-37.

  2. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. 3-е изд. М: Смысл; СПб.:

  1. Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. М.: Едиториал УРСС, 2003. 213 с.

  2. Леонтьев Д.А. Психология смысла: Природа, строение и динамика смысловой реальности. М.: Смысл, 2003. 487 с.

  3. Липатов А.Т. Русский сленг и его соотнесенность с жаргоном и арго // Семантика и уровни ее реализации. Краснодар, 1994.

  4. Липатов А.Т. Семантика лексем в дихотомии "идиолект-сленг" // Семантика языковых единиц: Доклады VI Междунар. конф. М:

МГОПУ, 1998. С. 168-171.

113. Лихачев Д.С. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы. М.: Края Москвы, 1992. С.

114. Лихачев Д.С. Арготические слова профессиональной речи // Статьи ранних лет. Тверь: Тверск. обл. отд. Рос. фонда культуры, 1993. С.

  1. Лурия А. Р. Язык и сознание. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. 416 с.

  2. Макдэвид Р.И. Диалектные и социальные различия в городском обществе // Новое в лингвистике. Вып. VII. Социолингвистика. М.:

Прогресс, 1975. С. 363-381.

117. МакКормак Э. Когнитивная теория метафоры // Теория метафоры:

Сборник. М.: Прогресс, 1990. С. 358-386.

118. Манаенко Г. Н. Осложнённое предложение в языке и речи: Очерки по теории и методологии исследования. Ставрополь: Изд-во СГУ,

2003. 255 с.

  1. Марочкин А.И. Лексико-фразеологические проблемы молодёжного жаргона: Дисс. . канд. филол. наук. Воронеж, 1998. 185 с.

  2. Маслова В.А. Введение в лингвокультурологию: Учебное пособие. М.: Наследие, 1997. 207 с.

  1. Матурана У. Биология познания // Язык и интеллект. М.: Издательская группа "Прогресс", 1996. С. 95-142.

  2. Мельникова А.А. Язык и национальный характер: Взаимосвязь структуры языка и ментальности. СПб.: Речь, 2003. 320 с.

  3. Метафора // www.krugosvet.ru

  4. Мечковская Н.Б. Общее языкознание: Структурная и социальная типология языков. М.: Флинта; Наука, 2001. 312 с.

  5. Миралаева О.Д. Современный русский молодежный жаргон (социолингвистическое исследование): Автореф. дисс. . канд. филол. наук. М., 1994. 19 с.

  6. Мокиенко В.М.. Никитина Т.Г. Предисловие // Большой словарь русского жаргона. СПб.: Норинт, 2000. С.4-9.

  7. Мокиенко В.М.. Никитина Т.Г. Русская бранная лексика: цензурное и нецензурное // Мокиенко В.М.. Никитина Т.Г. Словарь русской брани (матизмы, обсценизмы, эвфемизмы). СПб. Норинт, 2003. 448 с.

  8. Моррис Ч. Основания теории знаков // Семиотика: Антология. Изд 2-е. М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга,

2001. С. 45-98.

  1. Муханов И.Л. К вопросу о соотношении понятий "эмоции", "экспрессия", "оценка" // Русский язык и литература в общении народов мира: Проблемы функционирования и преподавания: VII Межд. конгресс препод. рус. яз. и лит-ры. Докл. и сообщ. молодых учёных. М.: Русский язык, 1990.

  2. Надел-Червинска М. Русская "феня" как активный словарь манипуляций и подавления личности (маргинальное сознание и вербализация статусных отношений) // www.slavica.pherphurt.de/ Slavica Electronica Efrodiensis.

  3. Норман Б.Ю. Теория языка: Вводный курс. М: Флинта: Наука,

2004. 296 с.

  1. Общее языкознание: Формы существования, функции, история языка. М.: Наука, 1970.

  2. Объяснительный словарь русского языка: Структурные слова / Под ред. В.В. Морковкина. 2-е изд. М.:АСТ; Астрель, 2002. 432 с.

  3. Ортони Э. Роль сходства в уподоблении и метафоре // Теория метафоры: Сборник. М.: Прогресс, 1990. С.219-235.

  4. Остин Дж. Перформативы - констативы // Философия языка / Ред.-сост. Дж. Сёрл. М.: Едиториал УРСС, 2004. 23-34.

  5. Персикова Т.Н. Межкультурная коммуникация и корпоративная культура: Учебное пособие. М.: Логос, 2002. 224 с.

  6. Петров В.В. Язык и искусственный интеллект: рубежи 90-х годов // Язык и интеллект. М.: Издательская группа "Прогресс", 1996. С. 513.

  7. Пиаже Ж. Психогенез знаний и его эпистемологическое значение // Семиотика: Антология. Изд. 2-е. М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001. С. 98-110.

  8. Пирс Ч. Элементы логики // Семиотика: Антология. Изд. 2-е. М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001. С. 165226.

  9. Плуцер-Сарно А. Русский воровской словарь как культурный

феномен // Логос. 2000. №2. С. 209-217.

  1. Плуцер-Сарно А. Библиография словарей "воровской", "офенской", "разбойничьей", "тюремной", "блатной", "лагерной", "уголовной" лексики, изданных в России и за рубежом за последние два столетия // Логос. 2000.№2. С. 222-226.

  2. Плуцер-Сарно А. Матерный словарь как феномен русской культуры // Новая русская книга. 2000. №2. С. 74-80.

  3. Погребнова А.Н. Специфика представлений о базовых эмоциях в обыденном сознании русских и англичан // Автореф. дисс. . канд. филол. наук. М., 2005. 25 с.

144. Попова З.Д., Кривошеева И.В. Есть ли синтаксический концепт "мир эмоций" в концептосфере русского языка? // Филология и культура. Часть 1. Первая междунар. конф. 12-14 мая 1999 года.

  1. Психология. Словарь. 2-е изд. М.: Политиздат, 1990. 494 с.

  2. Радзиховский Л.А., Мазурова А.И. Сленг как инструмент остранения // Язык и когнитивная деятельность. М.: Наука, 1989. С.

147. Реформатский А.А. Введение в языковедение. М.: Аспект Пресс,

148. Ричардс А. Сила метафоры // Теория метафоры: Сборник. М.:

149. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. СПб.: Питер, 2003.

  1. Русская грамматика. М.: Наука, 1982. Т.1. 783 с.

  2. Русский язык: Учеб. для студентов пед. ин-тов. В 2 ч. Ч. I / Под ред. Л.Ю. Максимова. М.: Просвещение, 1989. 287 с.

  3. Саляев В.А. О социальных диалектах русского языка // Рус. яз. в

школе. 1995. №3. С. 78-84.

153. Саляев В.А. Об основных этапах эволюции арготического слова //

Рус. яз. в школе. 1996. №5. С. 90-93.

  1. Саляев В.А. Лексика арготического и жаргонного происхождения в толковых словарях современного русского языка: Автореф. дисс. . канд. филол. наук. М., 1998. 16 c.

  2. Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. М.: Языки русской культуры, 1999. 544 с.

  3. Селищев А.М. Язык революционной эпохи: Из наблюдений над русским языком (1917 - 1926). М.: Едиториал УРСС, 2003. 248 с.

  1. Серебренников Б.А. Территориальная и социальная дифференциация языка // Общее языкознание: Формы существования, функции, история языка. М., 1970. С. 452-501.

  2. Серио П. Как читают тексты во Франции // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М.: Прогресс, 1999. С. 25-40.

  3. Серль Дж. Метафора // Теория метафоры: Сборник - М.: Прогресс,

1990. С. 307-341.

  1. Сидоров А. Трагедия и комедия русских "блатных" словарей // www. narod.ru.

  2. Симонов П.В. Что такое эмоция? Мозговые механизмы эмоций // Лекции о работе головного мозга. М.: ИП РАН, 1998. С. 5-26.

  3. Скворцов Л.И. Арго // Большая Советская энциклопедия. 3-е изд. М.: Сов. Энциклопедия, 1970. Т. 2. 632 с.

  4. Скворцов Л.И. Арготизмы // Большая Советская энциклопедия. 3-е изд. М.: Сов. энциклопедия, 1970. Т. 2 632 с.

  5. Скворцов Л.И. Жаргон // Большая Советская энциклопедия. 3-е изд. М.: Сов. энциклопедия, 1972. Т. 9 558 с.

  6. Словарь литературоведческих терминов / Ред.-сост. Л.И. Тимофеев и С.В. Тураев. М.: Просвещение, 1974. 509 с.

  7. Слобин Д., Грин Дж. Психолингвистика. 2 изд. М.: Едиториал

УРСС, 2003. 352 с.

  1. Современный русский язык: Фонетика. Лексикология. Словообразование. Морфология. Синтаксис. СПб.: Лань, 2001. 864 с.

  2. Степанов Ю.С. Методы и принципы современной лингвистики. М.: Едиториал УРСС, 2003. 312 с.

  3. Степанов Ю.С. В мире семиотики // Семиотика: Антология. Изд. 2-е. М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001.

С. 5-42.

  1. Стилистический энциклопедический словарь русского языка / Под ред. М. Н. Кожиной. М.: Флинта: Наука, 2003. 696 с.

  2. Стойков Ст. Социальные диалекты (на материале болгарского языка) // Вопр. языкознания. 1957. №1. С. 78-84.

  3. Стратен В.В. Арго и арготизмы // Труды Комиссии по русскому

языку. 1931. №1. С. 111-147.

173. Телия В.Н. Метафора как модель смыслопроизводства и её экспрессивно-оценочная функция // Метафора в языке и тексте. М.:

Наука, 1988. С. 26-52.

  1. Телия В.Н. Коннотация // Лингвистический энциклопедический словарь. М: Сов. энциклопедия, 1990а. С 236.

  2. Телия В.Н. Семантика идиом в функционально-параметрическом отображении // Фразеография в Машинном фонде русского языка. М.: Наука, 1990б. С. 32-47.

  3. Телия В.Н.Экспрессивность как проявление субъективного фактора в языке и прагматике. Механизмы экспрессивной окраски языковых единиц // Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности. М.: Наука, 1991. С. 5-66.

  4. Телия В.Н. Русская фразеология: семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. М.: Школа "Языки русской культуры", 1996а. 288 c.

  5. Телия В.Н. Макрокомпонентная модель значения номинативных единиц в когнитивном освещении // Семантика языковых единиц: Доклады V Междунар. конф. М.: МГОПУ, 1996б.Т. 1. С. 157-159.

  6. Трубина О.Б. Жаргонные и просторечные элементы в функции междометных высказываний: Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. М., 1994. 23 c.

  7. Ульман С. Семантические универсалии // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 5. Языковые универсалии. М.: Прогресс, 1970.

  1. Уфимцева А.А. Лексическое значение: Принцип семиологического описания лексики. М.: Едиториал УРСС, 2002. 240 с.

  2. Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. СПб.: Ювента,

  1. Фомина М.И. Современный русский язык. Лексикология. М.: Высш. школа, 1990. 415 с.

  2. Фрумкина Р.М. Психолингвистика. М.: Издательский центр "Академия", 2001. 320 с.

  3. Хазагеров Т.Г., Ширина Л.С. Общая риторика: Курс лекций; Словарь риторических приёмов. 2-е изд. Ростов н/Д: Феникс, 1999.

186. Харченко В.К. Разграничение оценочности, образности, экспрессии и эмоциональности в семантике слова // Рус. яз. в школе. 1976. №3.

  1. Химик В.В. Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2000. 272 с.

  2. Хомяков В.А. Введение в изучение сленга - основного компонента английского просторечия. Вологда: Изд-во ВГПИ, 1971. 184 с.

  3. Хомяков В.А. Некоторые типологические особенности нестандартной лексики английского, французского и русского языков // Вопр. языкознания. 1992.№3. С. 94-103.

  4. Хорошева Н.В. Промежуточные формы городской разговорной речи (на материале русского общего жаргона и французского общего арго). Автореф. дисс. ... канд. филол. наук. Пермь, 1998. 18 с.

  5. Хроленко А.Т. Основы лингвокультурологии: Учебное пособие. М.: Флинта: Наука, 2004. 184 с.

  6. Чериан О.В. Зоофитоморфизмы в русском арго XIX - XX вв.: Семантико-словообразовательный аспект: Автореф. дисс. . канд. филол. наук. Н.-Новгород, 2000.

  1. Шаповал В.В. Проблемы источниковедческой критики данных арготической лексикографии // Сибирский лингвистический семинар. Новосибирск. 2001. №1. С. 26-30.

  2. Шапошников В.Н. Русская речь 1990-х: Современная Россия в языковом отображении. М.: МАЛП, 1998. 243 c.

  3. Шарандина Н.Н. Арготическая лексика в функциональном аспекте: Автореф. дисс. . канд. филол. наук. Тамбов, 2000.

  4. Шарандина Н.Н Мифологические мотивы в воровском языке // Социальные варианты языка- II: Материалы международ. научн. конф. 24-25 апреля 2003. Н.-Новгород: НГЛУ, 2003. С. 122-125.

  5. Шахнарович А.М. Арго // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1990. С. 43.

  6. Шаховский В.И. Значение и эмотивная валентность единиц языка и речи // Вопр. языкознания. 1984. №6. С. 97-103.

  7. Шаховский В.И. Типы значений эмотивной лексики // Вопр. языкознания. 1994. №1. С. 20-25.

  8. Шаховский В.И. Языковая личность в эмоциональной коммуникативной ситуации // Филол. науки. 1998. №2. С.59-65.

  9. Шаховский В.И. Текст как способ экспликации эмоциональности языкового сознания // Языковое сознание. Содержание и функционирование. М., 2000. С. 274-275.

  10. Шаховский В.И. Эмоциональная/эмотивная компетенция в межкультурной коммуникации (есть ли неэмоциональные концепты) // Аксиологическая лингвистика: Проблемы изучения концептов: Сб. науч. тр. Волгоград: Колледж, 2002. С. 3-10.

  11. Швейцер А.Д., Никольский Л.Б. Введение в социолингвистику. М.: Высш. школа, 1978. 216 с.

  12. Шестак Л.А. Метафора и фразеологическая единица: к вопросу о типологии мотивационных основ // Взаимодействие языковых уровней во фразеологии. Волгоград: Перемена, 1996. С.152-155.

  1. Шляхова С.С. Типы и функции ономатопов в русской речи: Автореф. дисс. . канд. филол. наук. Л., 1991. 23 с.

  2. Шмелев Д.Н. Современный русский язык. Лексика. М.: Просвещение, 1977. 335 c.

  3. Шпет Г.Г. Внутренняя форма слова: Этюды и вариации на темы Гумбольдта. М.: Едиториал УРСС, 2003. 216 с.

  4. Якобсон Р. В поисках сущности языка // Семиотика: Антология. Изд. 2-е. М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга,

2001. С. 111-126.

  1. Яранцев Р.И. Русская фразеология. Словарь-справочник: ок. 1500 фразеологизмов. М.: Рус. яз., 1997. 845 c.

  2. Baranov A., Dobrovol'skij D. Idioms from Cognitive Perspective // Вестник Моск. ун-та. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 1998. №1. С. 64-75.

  3. Bernstein B. Social Class, Language and Socialization // Language and Social Context: Selected Readings. Harmondsworth: Penguin, 1979. P.

157-178.

  1. Slang // Britannica'97 / Encyclopedia Britannica and Merriam Webster's Collegiate Dictionary: Tenth Edition on CD-Rome

  2. Contemporary Linguistics. An Introduction. Fourth Edition. Bedford. St. Martin's, 2001. 751 p.

  3. Hebb D.O. Emotional Disturbance // The Nature of Emotion. Harmondsworth: Penguin Books, 1969. P. 141-154.

  4. Hodge R., Kress G. Social Semiotics. Cambridge: Polity, 1988. 285 p.

  5. Longman Grammar of Spoken and Written English. Pearson Education Limited, 2000. 1204 p.

  6. Lakoff G. Metaphor in Politics // www.philosophy.uoregon.edu/metaphor/lakoff

  1. Lakoff G. Women, Fire and Dangerous Things: What Categories Reveals about the Mind. Chicago & London: The University of Chicago Press, 1987. 614 p.

  2. Petit Robert: Dictionnaire alphabetique et analogique de la langue francaise. Paris: Les Dictionnaires LE ROBERT, 1992.

  3. Plutchik R. Emotions, Evolution, and Adaptive Processes // Feelings and Emotions. New York: Academic Press, 1970. P. 3-24.

  4. Schachter S., Singer J.E. Cognitive, social, and physiological determinants of emotional state // Physiological Review. 1962. №69. P.

379-399.

Список источников эмпирического материала

  1. Балдаев Д.С. Словарь блатного воровского жаргона: Феня. М.: Кампана, 1997. Т. 1. 367 с.; Т. 2.336 с.

  2. Бенюх О.П., Бенюх В.П., Веркина Н.К. Новый русский лексикон: Русско-английский словарь с пояснениями. 4-е изд. М.: Рус. яз.,

2002. 208 с.

  1. Быков В.Б. Русская феня: Словарь современного интержаргона асоциальных элементов. Смоленск: Траст-Имаком, 1994. 222 с.

  2. Грачёв М.А. Язык из мрака: Блатная музыка и феня. Нижний Новгород: Флокс, 1992. 207 с.

  3. Грачёв М.А. Словарь тысячелетнего русского арго. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2003. 1120 с.

  4. Грачёв М.А., Мокиенко В.М. Историко-этимологический словарь воровского жаргона. СПб.: Фолио-Пресс, 2000. 256с.

  5. Дубягин Ю.П., Теплицкий Е.А. Краткий англо-русский и русско-английский словарь уголовного жаргона. М.: Терра, 1993. 288 с.

  6. Елистратов В.С. Словарь русского арго. М: Русские словари, 2000.

694 с.

9. Мильяненков Л.А. По ту сторону закона: Энциклопедия преступного мира. СПб.: Редакция журнала "Дамы и господа",

1992. 118с.

10. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона.

СПб.: Норинт, 2000. 720 с.

  1. Мокиенко В.М.. Никитина Т.Г. Словарь русской брани (матизмы, обсценизмы, эвфемизмы). СПб. Норинт, 2003. 448 с.

  2. Ожегов С.И. и Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: АЗЪ, 1994. 928 с.

  3. Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу. М.: Просвет, 1991; Ч. 1.; 269 c.; Ч. 2. 284 с.

14. Русский семантический словарь. Толковый словарь, систематизированный по классам слов и значений. М.: Азбуковник,

1998. Т. I. 807 с.

  1. Сидоров А. Словарь современного блатного и лагерного жаргона: Южная феня. Ростов-на-Дону: Гермес, 1992. 176 с.

  2. Словарь блатного жаргона // Кучинский А.В. Преступники и преступления. Законы преступного мира. Обычаи, язык, татуировки: Энциклопедия. Донецк, 1997. С. 249-437.

  3. Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: Речевой и графический портрет советской тюрьмы. М.: Края Москвы, 1992.

526 с.

  1. Словарь современного русского литературного языка // АН СССР. Ин-т рус. яз. М.; Л., 1948 - 1965. Т. 1 - 17.

  2. Словник корпоративного жаргона представителей преступного мира и маргиналов / Сост. Ломтев А.Г., Истомин П.А. Ставрополь: Ставропольсервисшкола, 2004. 320 с.

  3. Толковый словарь уголовных жаргонов / Под общей ред. Ю.П. Дубягина и А.Г. Бронникова. М., 1991. 206 с.

  4. Флегон А. За пределами русских словарей. ТОО "Тике", 1993. 413 с.

Размещено на Allbest.ru


Случайные файлы

Файл
23749-1.rtf
162502.rtf
70811.rtf
140040.rtf
170119.rtf