Сущность собственности (26691-1)

Посмотреть архив целиком

О сущности собственности

Н. Бердяев говорил, что собственность не лишена мистериозности. Этот вывод о загадочности собственности, венчающий двухтысячелетние споры о ее природе, не может не обескураживать. По мнению блаженного Августина, частная собственность дана человеку, изгнанному на Землю после грехопадения, и потому несет печать проклятия. Если учесть, что в возведенном людьми "граде земном" справедливости, как к ней ни стремиться, все равно не удастся достигнуть (так считал и Августин), то собственность оказывается радикально противопоставленной справедливости. Эта оппозиция, без сомнения, имеющая древнее происхождение, вошла в плоть раннего христианства и воспринята всеми вариациями коммунизма1.

Предпосланное всякому размышлению о собственности ощущение ее неправедности требует прямо героических усилий для поддержания объективного хода исследования. Сегодня, когда уже почти забыт накал перестроечных дискуссий, стало возможно более беспристрастное или по крайней мере менее подчиненное текущей конъюнктуре обсуждение этой проблемы.

Наиболее непротиворечивое объяснение собственности дано, надо полагать, Гегелем в "Философии права". Когда человек вкладывает свою свободу в вещь. это -первый шаг к собственности, владение. Это еще только для него, а нс для других. Но когда владелец хочет обменять свою вещь на другую, он должен признать владельца другой вещи имеющим полное право на нее (ведь иначе никак не получить вещь в свое полное право), а другой владелец в свою очередь должен признать такое же полное право за первым владельцем; такое взаимное признание и есть собственность [I]. Эта блестящая идея, выводящая собственность из товарного обмена, оставляет ее главной предпосылкой свободу, которую Гегель предлагает просто принять (М. Мамардашвилн говорил, что свобода - это то, о чем мы знать ничего не можем).

К. Маркс находился под глубоким впечатлением "Философии права" Гегеля, не лишенным, возможно, черт наваждения. Можно показать, что едва ли не все его юридические высказывания в "Капитале" прямо (иногда буквально) связаны с гегелевскими суждениями. Мне кажется, что полный антигегелевской страсти марксистский постулат об отмирании права, всегда ставивший советское правоведение в двусмысленное положение, в немалой степени объясняется непреодолимостью строгой логики, в которой свобода, обмен и собственность выступают как единое развивающееся отношение. Невозможно устранить в нем одну сторону, оставив другие.

Отказ от жесткого детерминизма, отменившего свободу и все ее следствия, хотя и избавляет от бесплодных поисков сути собственности в экономике, "базисе", но возвращает нас к Гегелю. Однако этот возврат-не решение проблемы, а лишь отправной пункт. Дело в том, что акт товарного обмена, купля-продажа вещи, из которого исходит Гегель, на самом деле не мог быть первым источником собственности хотя бы потому, что товарный обмен предполагает атомарное общество равных индивидов, а собственность возникла гораздо раньше этой идеальной атомарности. Мы прослеживаем генезис собственности уже в тех архаичных сообществах, которые были организованы на родоплеменных принципах. Субъектами имущественных отношений, в том числе договоров2, в них выступали не отдельные индивиды, а кланы, семьи, представляющие собой религиозно-хозяйственные коллективы, объединенные культом общих предков. Идеология этих сообществ была всецело подчинена противостоянию внешнему, заведомо враждебному и угрожающему миру, отсюда столь важная функция границ.

М. Фуко очень точно заметил: "Обмен и сообщаемость — это позитивные фигуры. которые играют свою роль внутри сложных систем ограничения и. несомненно, не могли бы функционировать независимо от последних" [З]. Мы должны исходить именно из этой универсальной идеи границы, отграничения, именно в ней искать истоки основных, мирообразующих, "предельных" понятий. Таких понятий не мог. конечно, дать обмен, сам погруженный в защитные рамки, границы, нуждающийся в отгорожении от внешнего насилия, в фильтре, оставляющем своих и изгоняющем чужих- Возникающие в таком обмене юридические формы имели характер тесной связи, взаимозависимости. Например, полученное в результате древней купли-продажи право на вещь, как оно описано римскими юристами, не было тем абсолютным, исключительным правом собственности, которое мы знаем сегодня. Покупатель вещи не сразу, а спустя известный срок - год или (для земли) два года - становился обладателем полного права на вещь. До этого все споры о вещи должны были разрешаться с привлечением прежнего владельца (продавца), он своим участием подкреплял позицию приобретателя [4]. Это, надо полагать, юридическая форма не утраченного до сих пор универсального представления о наличии в каждой вещи сакральной силы ее прежних владельцев, продолжающей подчинять последнего приобретателя.

Но совершенно иной была ситуация на границе сообщества: захваченное у врага имущество приобреталось сразу и абсолютно, независимо от всех иных лиц. Ведь но представлениям тех лет невозможно было в любой форме привлечь прежнего владельца в судебный процесс, принципиально недоступный врагам. А представленная в вещи сила чужих богов могла быть вредоносной, но не могла создать устойчивой юридической связи и зависимости, так как чужие боги не принимали участия в сакральной и юридической жизни данного сообщества. Полученная в захвате вражеского имущества идея абсолютного права3 оказала в конечном счете воздействие на это главное юридическое представление: судебный спор о вещи (так называемая виндикация) стал и между своими происходить в форме ритуала, который имитировал отбивание спорной вещи с помощью копья-знака силы и вражды (вспомним, что римляне объявляли войну, бросая копье на землю врага). Знаменитый римский юристГай по этому поводу заметил: "Ведь самая бесспорная собственность та, которую захватили у врага" ¦5]. Если именно так и возникла юридическая форма собственности на вещь как права исключительного, абсолютного значения, то новый смысл приобретают сказанные по другому поводу слова Гераклита: "Война - мать всех вещей".

Такой источник собственности утратил, конечно, свою почву с того не столь уж отдаленного момента, как человеческое сообщество осознало себя в качестве единого целого, а чужие, даже враги, перестали быть вне права. Но реальный генезис уже не может быть ни изменен, ни вытеснен. Так право собственности (или просто собственность - это явление не может быть юридическим) приобрело форму высшего, полнейшего права. Будучи предельным, оно по этой причине ускользает от определений, ведь определить - значит указать пределы, но нелегко дать предел самому пределу. И хотя испытывающие "теологическую любовь к дефинициям", как язвительно обозначил эту страсть Ф. Бродель, постоянно стремятся найти определения собственности, можно вполне положиться на обыденное, известное каждому представление о ней, и не бояться отсутствия "общепризнанной дефиниции" - ее все равно никогда не будет.

Теперь, после необходимого, на мой взгляд, вступления перейдем к более волнующему вопросу о сути собственности. Едва, ли может вызвать сомнение представление о собственности как о способе реализации личности, переносящей на вещи качества лица. Вл. Соловьев писал: "Собственность есть идеальное продолжение личности в вещах, или ее перенесение на вещи" [6, с. 432]. В древности это было очевидно. Например, египтяне обозначали собственность ("дт", "джт") буквально как отнесенное к "плоти", "самости" лица: "дом его плоти", "быки, скот, ослы его плоти" и т.д. [7].

Обычаи уничтожения личного имущества со смертью его владельца также имели своей основой устоявшиеся представления о неразрывной связи владельца со своими вещами. Вот как об этом пишет опирающийся на греческую мифологию К. Хюбнер:

«Принадлежащее отдельной личности называлось "ктема" или "ктерия", в то время как имущество клана обозначалось как "патроя". Умершего сопровождала в загробный мир лишь его личная собственность, ктерия, поскольку она непосредственно принадлежала к его прошлому бытию, к самотождественности его истории, к его протекшей жизни... Поэтому у Гомера мы находим стереотипный оборот "klerea ktereizein" (возжигать погребальный огонь), что с тем же успехом означает "погребать имущество умершего". Мертвые, лишенные своего имущества, вызывали ужас. Они не могли по-настоящему умереть до тех пор, пока их частица остается при жизни, и беспокойно блуждали вокруг, досаждая живущим, пока те наконец не отпускали их в подземный мир со всем их имуществом, т.е. со всем их прошлым бытием» [8].

Очевидно, что устойчивость этих представлений могла бы стать серьезной угрозой бедному материальными ресурсами обществу, особенно по мере обособления личности и возрастания личного имущества сравнительно с родовым. М. Вебер отмечает, что "из многообразных видов магической практики, связанной с захоронениями, наиболее значительные последствия имело представление, что все личное имущество умершего должно быть погребено вместе с ним. Постепенно это представление сменялось требованием не касаться, по крайней мере некоторое время после смерти человека, его имущества, а иногда требованием по возможности сократить пользование и своим достоянием, чтобы не возбуждать зависти умершего" [9]. Дальнейшее перемещение общения с умершими в бесплотный мир духов позволило перейти к символам, замещающим вещи, например "древнейшие бумажные деньги служили средством платежа не для живых, а для мертвых" [9]4.


Случайные файлы

Файл
99951.rtf
148221.rtf
88071.doc
74915-1.rtf
116428.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.