Христианские мотивы в лирике Владимира Набокова и Бориса Поплавского (24994-1)

Посмотреть архив целиком

Поэтические вариации христианских мотивов в лирике Владимира Набокова и Бориса Поплавского

     Младшее поколение первой волны русских эмигрантов - так называемое "поколение детей", к которому принадлежали данные поэты, - проявляло серьезный интерес к религии, в частности к христианству, пытаясь по-своему его переосмыслить. В юности потерявшие Родину и испытавшие всю тяжесть судьбы изгнанников, они винили в трагедии 1917 г. своих отцов [1] и не хотели следовать их идеалам. В оценке Бориса Поплавского и его друзей (Александра Гингера, Николая Татищева, др.), именно Православие явилось причиной слабости старшего поколения.
     "Добротолюбье - полевой устав
     Известен нам. Но в караульной службе
     Стояли мы, и ан легли, устав,
     Нас выдало врагам безумье дружбы". [2]
- пишет Поплавский в 1925 г. в стихотворении "Армейские стансы". Религиозный поиск молодого поколения эмигрантов приобретает новое направление. Если, при учете всех погрешностей и ошибок по отношению к каноническому христианству, отправной точкой для старших философов и писателей-эмигрантов было все же Православие (для С.Булгакова - исключая его софиологические заблуждения; Н.Бердяева, Л.Карсавина, Е.Трубецкого; Д.Мережковского, особенно для И.Шмелева и Б.Зайцева), - то "дети" находят свои духовные идеалы далеко за пределами исконной веры "отцов". Александр Гингер становится убежденным буддистом, Гайто Газданов вступает в масонскую организацию, сам Поплавский становится искренним поклонником теософии. [3] Старшие современники называли "детей" - "незамеченным поколением". Сверстникам Поплавского было трудно напечататься, они испытывали муки творческого одиночества, не имея читателя, обращаясь в пустоту. Совсем иначе обстоит дело сейчас, здесь, у нас в России. Книги Набокова, Поплавского, Газданова пользуются необычайным спросом в среде современной русской интеллигенции. Думается, настала насущная необходимость разобраться в том, какие же идеи лежали в основе творчества этих действительно талантливых писателей, тем более что в современном литературоведении существует тенденция замалчивания некоторых сторон их убеждений. А иногда Поплавского, например, называют православным писателем и поэтом. Цель данного доклада отнюдь не в том, чтобы вынести безжалостный приговор тем, кого и без того заставили страдать обстоятельства эмигрантской жизни и их собственные духовные заблуждения. Но осознавать нехристианскую природу христианских образов в их произведениях, думается, необходимо.
     "Мой бедный друг, живи на четверть жизни.
     Достаточно и четверти надежд.
     За преступленье четверть укоризны
     И четверть страха пред закрытьем вежд.
     Я так хочу, я произвольно счастлив,
     Я произвольно черный свет во мгле,
     Отказываюсь от всякого участья
     Отказываюсь жить на сей земле[4]- говорит лирический герой стихотворения Поплавского "Дождь" (1925-1929 гг.).
     Совсем по-иному - в радостном приветствии жизни - предстает герой-поэт в стихотворении В.Набокова "Жизнь":
     "Шла мимо жизнь, но ни лохмотий,
     ни ран ее, ни пыльных ног
     не видел я... Как бы в дремоте,
     как бы сквозь душу звездной ночи, -
     одно я только видеть мог:
     ее ликующие очи
     и губы, шепчущие: Бог!"
     Эти стихотворения представляют два полярных взгляда на жизнь. В первом - полное ее отвержение из буддийской боязни следующего воплощения, которое обречет на новые муки. Во втором - принятие жизни как Божьего дара. Но принимается лишь светлая часть ее - трагизм отвергает лирический герой Набокова. Такое "розовое мировосприятие" было присуще раннему Набокову-Сирину, поэту.
     В лирике Поплавского и Набокова мы, может быть, не найдем схожего взгляда на мир. Тем более интересным представляется сопоставить поэтические вариации христианских образов и мотивов обоими.
     Несомненно, столь разное мироощущение обоих поэтов определила тяжкая судьба изгнанников. Для Поплавского следствием становится ярко выраженный трагический взгляд на мир:
     "Как мы измучены и хорошо бывает,
     Забыв дела, бессмысленно читать...
     Покинув жизнь, я возвратился в счастье
     Играть и спать, судьбы не замечать"  [5].
     ("Шары стучали на зеленом поле..." - 1932 г.)
     Лирический герой Набокова, наоборот, нашел иной путь. Трагическое прошлое он "выслал" за пределы сегодняшнего сознания", изгнал из памяти:
     "это больно, и это не нужно..."  [6]
     ("Романс" - 1920 г.)
     В стихотворении "Детство" (1918 г.) Набоков укажет еще иные истоки односторонне светлого взгляда на мир своего лирического героя:
     "и после, может быть, потомок любопытный,
     стихи безбурные внимательно прочтя,
     вздохнет, подумает: он сердцем был дитя". [7]
     Набоков отрицал взгляд на мир сквозь призму придуманных кем-то до него идей и неоднократно прокламировал свою независимость от всевозможных течений, школ и группировок. [8] Такой творческий "аристократизм" уберег его от приятия модных в то время религиозно-философских трактовок, когда каждый на свой лад перекраивал Библию. Собственное - "наивное" - христианство, конечно, не избавило Набокова от ошибок. И все же оно окрасило его раннюю лирику в неповторимые светлые тона, наполнило ее любовной благодарностью творения к Творцу.
     Теософские пристрастия Поплавского, напротив, сделали в его поэзии ведущим мотив "небытия в жизни", поселили в сознании его лирического героя мысль о неизбежности воздаяния, так называемой "кармы" - и как следствие - тяготение к смерти.
     Счастье для героя Поплавского - в "очищении от всякой надежды" [9]. В лирике Набокова устойчивое звучание приобрело именно чаяние о будущем соединении с Родиной, да и тема загробной жизни всегда сливается у него с надеждой на Божью милость.
     Ведущим почти во всех сборниках Поплавского оказывается мотив "небытия в жизни". Мы встречаемся с ним вплоть до последнего года жизни поэта (1935 г.), хотя 1932 г. и представлял собой попытку примирения с христианством (образ же самого Христа всегда был дорог поэту). Мотив неприятия жизни воплощен многосторонне. Возникший в стихотворении "В венке из воска" (1924 г.) образ - "овца души" [10], которая тяготится миром" - "расшифровывается" более поздней лирикой.
     "Оставляю этот мир жестоким,
     Ярким, жадным, грубым, остальным." [11]
     (II Neige sur la ville - 1931 г.) Нежелание жить - это не прихоть героя. В основе этого - указание "свыше", "с небес". Для лирического героя Поплавского это - религиозная истина:
     "Небо шепчет: забудь о погоне,
     Ляг у насыпи низкой в кусты...
     Отдаляйся. Молчи о грядущем..." [12]
     Жизнь "на четверть жизни" - как предрекает вера героя - обещает в дальнейшем обретение "священного покоя" [13].
     "Счастлив тот, кто к жизни не вернется", -
     прокламируется буддийский постулат в стихотворении 1931 г. "Над пустой рекой за поворотом..." [14]. То же буддийское озвучание приобретает и тема смерти. Лирический герой не желает продолжения мук памяти за гробом:
     "Темнота постели и могилы,
     Холод - утешение царей" [15]
     ("Позднею порою грохот утихает..." - 1931 г.).
     Иным, радостным настроением проникнуты размышления о жизни и смерти в ранней лирике Набокова. В стихотворении "Пир"(1921 г.), написанном на сюжет евангельской притчи, поэт дает ей свою трактовку. По его мнению, пир и званные на него - это не прообраз Спасения и Спасшихся. Пиром является земное существование человека, мир - Божье творение. А лирический герой - тот гость в Божьем чертоге, который сумел оценить гостеприимство Хозяина:
     "Порою хмурится сосед мой неразумный,
     а я - я радуюсь всему".  [16]
     Акцентирование трагических сторон в искусстве отвергает ранний Набоков. Именно отсюда его неприятие миропонимания Достоевского, которое кажется поэту нарушением Божьего Завета (статья "Достоевский" - 1919 г., "На годовщину смерти Достоевского" - 1921 г.). Христианской формуле "грех уныния" Набоков придает глобальное значение, исключая из своей лирики вместе с темой уныния и тему сострадания мучениям ближнего. Вера набоковского лирического героя состоит в том, что предназначение человека - не останавливаться на темных сторонах жизни, не замечать вообще ущербности мира здешнего, - а "искать Творца в творенье" [17]. В стихотворении "Жемчуг" (1923 г.) лирический герой - ныряльщик за жемчугом; он из-под толщи вод внемлет "шелковому звуку/ уносящейся ... ладьи" Пославшего его. По Набокову, Сам Господь оставил человеку Завет не замечать трагических диссонансов земного существования. Отвергающую оценку трагическому слышим в стихотворении "Достоевский" (1919 г.):
     "подумал Бог: ужель возможно,
     что все дарованное Мной
     так страшно было бы и сложно?" [18]
     Герой Набокова так формулирует свою веру:
     "Люблю зверей, деревья, Бога,
     и в полдень луч, и в полночь тьму". [19]
     Создание Божие - мир - в его первых поэтических сборниках "Горний путь" (1923 г.) и "Гроздь" (1923 г.) наделен отблесками райской красоты. Облака видятся поэту "райским сахаром на блюдце блестящем" [20] ("Знаешь веру мою?" - 1921 г.); космос - Божье творение - приоткрывает перед человеком райскую гармонию: "Ночь, ты развертываешь рай / над темным миром..." [21] ("Ночь" - 1921 г.). Весь земной мир предстает как храм, где "солнце пламенное - Бог; / месяц ласковый - Сын Божий; / звезды малые во мгле - Божьи детки на земле" [22] ("Храм" - 1921 г.).В таком контексте христианские образы окрашиваются в пантеистические тона. Но, к чести поэта, следует отметить, что творение все же никогда не заслоняет для него Самого Творца.
     Образ прекрасного Мира-Храма очень устойчив в ранней лирике Набокова. Молится не только человек. В торжественной службе участвуют и все неразумные создания - животные, цветы... "Молится неистово кузнечик" в стихотворении "Был крупный дождь. Лазурь и шире и живей..." [23] (1921 г.); "молятся луга", облака над миром "роняют слезы Рая" [24] ("Облака" - 1921 г.); святые таинства творят "бледные крестики тихой сирени" [25] ("На сельском кладбище"), отпевая на кладбищах умерших.
     В приятии мира лирический герой-поэт подчеркивает любовь к явленной красоте плоти. В стихотворении "Ты все глядишь из тучи темно-сизой..." (1923 г.) он представляет себе Саму Матерь Божию. Эстетическая сторона образа ближе к западному средневековому мистическому миросозерцанию [26], где поклонение Богородице было наделено чувственно-телесными оттенками: такой "огранкой" образа Набоков подчеркивает любовь к земному началу жизни (в дополнение к духовному мировосприятию):
     "и все ищу в изгибах смутной ризы
     изгиб живой колена иль плеча..." [27]
     Не только творение поет гимн Создателю, но и Он благословляет земную жизнь у Набокова. Неслучайно в стихотворении "Мы столпились в туманной церковенке..." настоящая церковная служба вдруг претерпевает по воле автора преображение. "Весна милосердная" вошла "тенью лазоревой" - и уже на иконе сливаются воедино Лик Богоматери и лик весны:
     "и, расставя ладони лучистые,
     окруженная сумраком радостным,
     на иконе Весна улыбается". [28]
     При всей прокламируемой чуждости идеям предшественников, мы вдруг встречаем в образе "Весны-Богоматери" у Набокова софиологическую деформацию в духе идей Вл.Соловьева, С.Булгакова [29].
     Односторонне светлое, так называемое "розовое" восприятие земного бытия приводит Набокова-лирика к полному игнорированию темы воздаяния за грехи. У его героя не возникает и тени сомнения, что ему место в Раю. О существовании ада он просто не вспоминает. Рай же ассоциируется у него с моментами высшего ощущения счастья на земле. Рай небесный для лирического героя - повторение земного цветения жизни. Он видит в нем отражение чистоты мира. В стихотворении "Крым" (1920 г.) лирический герой надеется в Раю увидеть прелесть Бахчисарая:
     "и буду я в Раю Небесном,
     он чем-то издавна известным
     повеет, верно, на меня..." [30]
     В других стихотворениях героев ждет в Небесном Раю привычная обстановка: погибшие матросы оказываются в родном портовом городе ("Воскрешение мертвых" -1925 г.); сам герой-поэт и в небесной обители хочет видеть "на столе открытую тетрадь" [31] ("В Раю" - 1920 г.). И все же в ранней лирике Набокова более сильны жизнеутверждающие мотивы и боязнь загробной жизни, даже райской:
     "Вдохновенье я вспомню, и ангелам бледным
     я скажу: отпустите меня!" [32]
     ("Эту жизнь я люблю исступленной любовью..." - 1919 г.)
     Иную деформацию претерпевает тема жизни и смерти у Поплавского. Будучи пылким последователем теософии, он не видел противоречия в том, чтобы одновременно избрать путь святого, мученика, христианского аскета. Эта тема часто звучит в его дневниках. Не смирением освящен этот путь. Автор дневников будто "вымеряет", сколько ему "Бог уже стоил", чего он "уже лишился из-за Бога" [33]. Его этическая система лежит в русле гностических выводов, а также идей немецких философов-идеалистов - Шеллинга, Шопенгауэра и особенно Ницше.
     Неразличение добра и зла логически обосновывает Поплавский:
     "И зло и добро, отдельно выпущенные на свободу, погубили бы мир" [34]. Увлекшись в 1932 г. учением Ницше, поэт отвергает дорогой ему ранее образ "страдающего Бога" - "значит, и на небе страдание" [35]. Такие мысли приводят Бориса Поплавского к еще более страшной бездне: "Я понял свою люциферическую природу" [36], - он воспринимает ее как данную свыше, самим Господом. А отступление от нее теперь расценивает как выход из-под Божьей Воли.
     В поэзии теософские пристрастия Поплавского изливаются в образ "жизни-сна". Этот сон всеобъемлющ, так как все творение вообще якобы есть лишь сон Божества [37]: "жизнь, что Бога кроткая мечта" [38] ("Пейзаж ада" - 1926 г.); "все только вьюга золотой свободы / Лучам приснившаяся боль" [39] ("Как холодно. Молчит душа пустая..." - 1932 г.).
     Тему земного бытия сопровождает устойчивый мотив необходимости уйти от жизни при жизни, еще более заветная мечта героя - "погибнуть" вовсе: "Танцуя, мы о гибели мечтали...[40] ("Вращалась ночь вокруг трубы оркестра...", б.г.). Стремление "перестать быть" [41] ("Снег идет над голой эспланадой..." - 1931 г.) глобально и распространяется даже на мысли о загробной жизни:
     "Ведь исчезает человек бесследней,
     Чем лицедей с божественным лицом". [42]
     ("В венке из воска" - 1924 г.)
     Думается, из этих истоков - преобладание апокалипсических образов, которые толкуются не как предостережение ущербному миру (с чем мы встречались в лирике предшественников и кумиров Поплавского - В.Брюсова и А.Блока, особенно в "урбанистических" циклах). У Поплавского звучит восторг Конца. Им наполнено преобладающее большинство стихотворений первого сборника "Флаги" (1936 г.), а циклы - "Снежный час" (издан после смерти поэта, в 1936 г.) и "В венке из воска" (1936 г.) - уже в своих названиях символически заключают тему Конца. Лирический герой так передает чувства своего поколения:
     "В тот вечер, в тот вечер описанный в книгах
     Нам было не страшно галдеть на ветру..." [43]
     ("Весна в аду" - б.г.)
     Та же тема "пира во время чумы" продолжена в стихотворении "Последний парад" (1927 г.) и многих других.
     В бытии герой видит осуществление лишь одной меры справедливости - "добро во зле"  [44] ("Артуру Рэмбо" - 1926-1927 гг.). Тот же мотив - в стихотворениях "Черная мадонна" (1927 г.), "Детство Гамлета" (1929 г.). В последнем чудовищно деформируется Образ Божий. У поэта в Нем кощунственно сливаются (как в Андрогине) Господь и люцифер:
     "Светлый дракон их о Боге учил на горе..." [45]
     Именно таково божество в "Тайной доктрине" Е.П.Блаватской.
     Из мотива "добра во зле" рождается притягательность для лирического героя всех персонажей мирового искусства, которые нарушили Божью заповедь и возлюбили человека более Господа ( Лаура -"навсегда прелестна и ужасна"; Прекрасная Елена - "королева ужасов"- "Показалась нам спокойно спящей / Пеною на золотых волнах..." [46] (DIABOLIQUE - 1927?). Данные оценки образов Дантова "Ада" соответствуют идеям "нравственного эстетизма", столь модным в литературе "серебряного века".
     Поплавскому, как и многим поэтам-предшественникам, присуще восприятие люцифера как спасителя, давшего человеку знание, искусства, любовь. (Мнение, безусловно, ошибочное, о чем подробно говорит Андрей Кураев в книге "Сатанизм для интеллигенции".) Но именно это убеждение в наибольшей мере определило мироощущение Поплавского. (Неслучайно свой роман он назвал "Аполлон Безобразов" - явно из "люциферических" истоков возникает это имя.) Отсюда - зловещая трансформация евангельских образов. Образ Михаила Архангела, когда-то изгнавшего сатану из Божьих Пределов, наделен холодными, нечеловеческими чертами равнодушного убийцы:
     "И не раздавит розовым авто
     Шофер-архангел гада равнодушно". [47]
     ("Сентиментальная демонология" - 1926 г.).
     Даже образ Христа искажен. Христос предстает не в силе и славе, не в могуществе прощать. Он сам бесправен перед волей судьбы. Христианство Поплавского насквозь "кармично", поражено теософской болезнью. Лирический герой стихотворения "На желтом небе аккуратной тушью..." (б.г.) так обращается ко Христу:
     "Не верю я себе, Тебе, но знаю
     Но вижу, как бесправны я и Ты..." [48]
     Вообще тема безжалостной "кармы" звучит во множестве стихотворений поэта:"Поля без возврата. Большая дорога..." (1931-1934 гг.), "Вечер сияет. Прошли дожди..." (1931 г.), "На мраморе, среди зеленых вод..." (б.г.), "Лицо судьбы доподлинно светло..." (б.г.), др.
     Отношение ко Христу самого поэта, выразившееся в дневниках, не полностью вошло в его лирику. Здесь отсутствует мотив отречения от "страдающего Бога". А вот упрек Спасителю за допущение воздаяния, за существование ада очень силен в лирике последних лет:
     "Как Ты смел", былинка говорит,
     "Как Ты мог", волна шумит из мрака
     "Нас вдали от сада Гесперид
     Вызвать быть для гибели и мрака..." [49]
     По собственному признанию Поплавского в дневниках 1934 г., в этот период он впервые по-настоящему приблизился к истинной христианской вере, к осознанию страха Божия. Именно из него вырастают, как ни странно, богоборческие мотивы в поздней лирике. Ими наполнены стихотворения: "В кафе стучат шары. Над мокрой мостовой..." (1932 г.), "Все спокойно раннею весною...", "Темен воздух, в небе розы реют...", "Мать без края: быть или не быть..." (1935 г.), "Рождество расцветает. Река наводняет предместья..."(1930-1931гг.), др. Страх без смирения и без надежды на силу Божией милости неминуемо порождает бунт слабой человеческой природы, которая своими силами не в состоянии спастись. Подтверждаются слова преподобного Исаака Сирина: "Не называй Бога справедливым, ибо если Бог справедлив, то я погиб. Христианство - это путь любви, которая выше закона..." Бог может прощать там, где закон должен казнить.
     По-иному предстают эти мотивы в ранней поэзии Набокова. Ангелы постоянно таинственно соседствуют с человеком в готовности прийти ему на помощь, если надо - грозными знаками ("Господства" - 1918 г.), или ласковой поддержкой ("Мерцательные тикают пружинки..." - 1920 г., "Волчонок" - 1922 г.) .
     Серафим, охраняющий Гроздь-Мир, подаренную Богом человеку, скрывается в саду - "лилейно-белым" [50], павлиньим оперением. Ранее, в стихотворении "На смерть Блока" встречался образ "Серафимы как павлины". Думается, не случаен и псевдоним юного Набокова - Сирин. В поэме "Слава" автор намеренно останавливает внимание читателя на своем вымышленном "птичьем" облике:
     "я божком себя вижу,
     волшебником с птичьей головой, в изумрудных перчатках, в чулках
     из лазурных чешуй. Прохожу. Перечтите
     и остановитесь на этих строках". [51]
     Несомненно, в образе Сирина автор пытался в фольклорных наивных традициях переосмыслить фигуру ангельского чина. Это не было самовозвеличиванием. Это было прокламированием своей поэтической концепции - воспеть божественную красоту земного, по-своему участвовать в возделывании сада. "Сирин" - одновременно приобретает значение виноградаря в Божьих угодьях. Поэзия как ответный дар благодарности Господу озвучена во многих стихотворениях Набокова:
     "Катится небо, дыша и блистая..." (1919 г.), "Каштаны" (1920), "Туман ночного сна, налет истомы пыльной...", др. Есть и другая деталь (в традициях народного Православия) в облике поэта у Набокова: поэт-"юродивый", стоящий у паперти храма мира.
     В более поздней лирике "детская вера", розовое мировосприятие приведут поэта к полному разочарованию в ущербном мире, с которым ему все же придется столкнуться лицом к лицу. Не осуществится так долго жданная встреча поэта с Россией, произойдет следующая за событиями 1917 г. катастрофа - воцарение фашизма и Вторая мировая война... И "розовые очки" расколются. Поэт придет к полному атеизму.
     Печальны духовные итоги обоих поэтов: "люциферическая пора" венчает жизненный путь не смирившегося перед Создателем Бориса Поплавского, отвергнувшего Божью благодать. Атеизм подстерегал Набокова, отвернувшегося от трагических знаков ущербного мира.


Случайные файлы

Файл
163540.rtf
59201.rtf
178588.rtf
178130.rtf
129427.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.