Теория ригидных десигнаторов в аналитической философии языка (77632-1)

Посмотреть архив целиком

Теория ригидных десигнаторов в аналитической философии языка.

Теория ригидных десигнаторов в традиции аналитической философии представлена в исследованиях С. Крипке [1] и Д. Фоллесдаля [2, 3]. В этой статье я буду обсуждать то, что высказывает в защиту ригидных десигнаторов Фоллесдаль (хотя введению самого термина "ригидный десигнатор" традиция обязана Крипке), так как именно этот мыслитель рассматривает преимущества данной теории в сравнении с семантическим проектом Г. Фреге (почему здесь важно обращение к Фреге будет сказано ниже).

В традиции аналитической философии Фреге предстает, прежде всего, как автор трехчленной семантики: знак - смысл - референт [4], в соответствии с которой любой объект фиксируется в языке (а значит, для Фреге, и в познании) посредством смысла. Собственное имя отсылает к объекту не напрямую, а через специфическую медиальную структуру, которая задает способ данности этого объекта в познании. Смысл же как та самая медиальная структура раскрывается в дефиниторной дескрипции* , с которой мы собираемся соотнести данное имя. Так, например, имя "Аристотель" еще не обозначает ничего, без того, чтобы мы раскрыли смысл именуемого в данной ситуации объекта. Этот смысл мы задаем в дескрипции, говоря, что употребляем имя "Аристотель" в смысле "Ученик Платона". Данное имя может изменить свой смысл, например, "Учитель Александра Македонского" и тогда тот же самый объект будет открыт для познающего с какой-то другой стороны. Такая семантическая ситуация, считает Фреге, имеет принципиально всеобщий характер: имя всегда указывает на объект посредством смысла, а значит какой-либо объект никогда не дан "сразу целиком", "как он есть в себе", но только лишь соразмерно нашему способу внимания к нему, способу нашего представления этого объекта с какой-то определенной позиции (именно здесь обнаруживается своеобразный "лингвистический трансцендентализм" Фреге, позволяющий усмотреть корреляции данной семантики с феноменологией Гуссерля, что и было сделано впоследствии некоторыми историками философии ХХ века [5]).

Такая семантическая концепция позволяла разрешить, по крайней мере, две проблемы. Первая связана с так называемой "загадкой тождества" [ the puzzle of identity ], как это называют некоторые интерпретаторы Фреге [6. 384]. Здесь удалось объяснить информативность высказывания "а есть б" по сравнению с тождеством "а есть а", при условии, что "а" и "б" имеют один и тот же референт. Информативность как раз и задается именно смысловым различием членов данного высказывания. Вторая проблема была связана с "референциально пустыми" именами. Если нет ничего в мире, что соответствовало бы имени "Гамлет" (а для Фгеге, референт - это реально существующий, или существовавший в мировой истории объект), то почему мы способны осмысленно использовать это имя в своей речи? Только потому, что это имя может быть наделено смыслом, выраженным, например, в дескрипции "Принц Датский" (смысл может быть и другим), и потому, что предложения языка допускают в качестве своих членов, в том числе, и не имеющие референтов выражения, лишь бы они имели смысл. Тем самым, за счет концепции смысла объясняются многочисленные "виртуальные" модусы нашей речи - мы способны говорить о мире смыслов, который вообще никак не "дублируется" миром действительно существующих объектов (т. е. референтов в понимании Фреге).

Собственные имена, исходя из вышеизложенного, как некие "устойчивые знаки" (ригидные десигнаторы), призванные напрямую обращаться к референту, таким образом, иллюзорны. Фреге и его последователи [7] склонны относится к собственным именам лишь как к заместителям дефиниторных дескрипций, раскрывающих смысл имени и, тем самым, осуществляющих референциальное отношение к объекту. Нет имени, которое бы как-то перманентно "держало при себе" объект сквозь череду изменяющихся смыслов. Тождественность имени иллюзорна, всегда нужно иметь в виду этот "шлейф" смыслов, которые преобразуют само имя. Какова же тогда функция имен в языке, зачем они здесь? Для экономии речи - таков ответ фрегеанцев. Имя - это своего рода "свернутая дескрипция". Когда мы произносим: "Мехико", то на самом деле имеем в виду "столица Мексики". Сама дескрипция говорящим чаще всего открыто не презентируется, в надежде на коммуникативную очевидность данного речевого сокращения, однако именно она играет здесь определяющую роль для прояснения смысла произносимого. Кстати, такая экономия речи нередко является источником непонимания определенных смысловых нюансов: слушающий меня связывает с именем "Мехико" смысл, выражаемый в дескрипциях "столица Мексики" и "самый красивый город в мире", тогда как я употребляю это имя, в смысле, выражаемом в дескрипциях "столица Мексики" и "большой и грязный город". Поэтому речь будет тем более точна и прозрачна для понимания, чем чаще мы будем "разворачивать", спрятанные за именами дескрипции. Имена в такой семантике, в пределе, должны исчезать совсем, и все потому, что они не несут какой-либо собственной семантической функции, выполняя только, так сказать, вспомогательную работу в языке.

Теория ригидных десигнаторов пытается оправдать присутствие собственных имен. Фоллесдаль считает, что имена, в противовес Фреге, имеют собственную семантическую функцию, их работа не может быть сведена только лишь к "зашифровыванию" дескрипций. И дело здесь вот в чем.

Имена, за счет того, что выполняют транзитивные референциальные отношения, т. е. обращаются к именуемому объекту напрямую, в обход разнообразного смыслового нюансирования, позволяют удерживать устойчивость, "космичность" мира. Имя фиксирует взгляд познающего, сохраняет для него тождественность обсуждаемого объекта сквозь череду текущих смысловых "оттенков", которыми, обычно, наполняется наше референциальное отношение. Если бы имя выполняло только функцию минимизации речи, как думал Фреге, то мир попросту "поплыл" бы перед нашим взором. Мы не смогли бы определить, относятся ли две различные дефиниторные дескрипции, нюансирующие смысл, к одному и тому же объекту или нет. Каждая новая дескрипция, каждый новый смысл были бы "в праве настаивать" на том, что они обращаются к своему собственному объекту, отличному от других. Поэтому тем фактом, что объекты "не вваливаются" в наше восприятие некой хаотичной лавиной, в которой спустя мгновение уже трудно различить, на что было обращено наше внимание ранее, а, напротив, присутствуют в целости и порядке, мы обязаны особой семантической функции ригидных десигнаторов.

Потребность в именах в нашей речи будет тем выше, чем большим количеством смысловых нюансов "обрастает" воспринимаемый объект. Иногда, когда для фиксации объекта нам достаточно лишь одной "смысловой фигуры", мы способны довольствоваться самой дефиниторной дескрипцией, не прибегая к помощи ригидных десигнаторов. Фоллесдаль приводит здесь следующий пример: ":дескрипция "баланс моего банковского счета", в свою очередь, фокусируется на единственном свойстве своего объекта, в котором мы заинтересованы, а именно в том, что это есть баланс моего счета. Это свойство кочует от объекта к объекту и у нас нет более пристального и устойчивого интереса к любому из них. Если я прав, то для нас вполне естественно не вводить имени для этой дескрипции. Мы могли бы дать ей имя, например, "Любимый", но это было бы как раз имя лени, оно не являлось бы действительным сингулярным термином [так автор обозначает то, что Крипке называл ригидным десигнатором - В. Л.], но лишь попыткой выглядеть привлекательнее" [3. 234]. То есть поскольку данный объект интересует нас только в одном единственном смысловом аспекте, постольку мы осуществляем референциальное отношение самим этим смыслом, не опасаясь при этом "потерять из виду" данный объект. Напротив, считает Фоллесдаль, такой объект, который мы обозначаем через дескрипцию "человек в очках", тем настойчивее будет требовать для себя собственного имени, чем пристальнее ":мы заинтересованы в человеке и хотим узнать о ней или о нем побольше, кроме того, что человек с очками или без, а именно как она или он изменяются день ото дня" [3. 234]. То есть любой человек, как объект нашего внимания, допускает по отношению к себе чрезвычайно многообразное смысловое нюансирование и потому мы нуждаемся в том, чтобы сохранить тождественность этого объекта по мере формирования различных дефиниторных дескрипций. Имя позволит воссоединить в единое референциальное отношение этот "веер" дескрипций и, тем самым, стабилизировать наше внимание.

Однако и при использовании ригидных десигнаторов мы не защищены от "расфокусировки" нашего познающего взора. По крайней мере, на уровне коммуникации это случается не редко. Мы ошибаемся в нашем понимании говорящего не только относительно смысловых фигур его речи, относящихся, тем не менее, к одному объекту, как в случае с "Мехико", но и касаемо самого референта. Я могу предполагать, что имя "Сократ" отсылает к определенному человеку, тогда как оказывается, что вступивший со мной в коммуникацию обозначает им свою собаку. Фоллесдаль отдает себе отчет и в этих тонкостях функционирования языка и потому делает чуть более "скромное" заявление относительно роли ригидных десигнаторов в нашем познании: "Ригидность или действительность, как мне представляется, не является несовместимой с таким референциальным сдвигом [наиболее простой пример сдвига: имя "Сократ" - В. Л.]. Вместо этого, я вижу ригидность как идеал, как что-то похожее на кантианскую регулятивную идею, которая предписывает тот способ, каким мы должны использовать язык, говоря о мире. В нашем использовании имен и других действительных сингулярных терминов существует нормативная потребность в наилучшем удержании следа референции" [3. 236]. Именно эта нормативная потребность "идти по следу" референта, несмотря на возникающие фактические сбои, предохраняет познаваемый мир от хаотичной безликости, позволяет нам видеть вещи.


Случайные файлы

Файл
31888.rtf
4766.rtf
33882.rtf
117042.doc
9102-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.