Пословица

M. Рыбникова

Пословица (лат. — proverbium, adagium, франц. — proverbe, немецк. — Sprichwort, англ. — proverb. От греческого названия пословицы — paroimía — идет научная терминология: паремиология — отрасль литературоведения, занимающаяся историей и теорией П., паремиография — запись П., собирание и издание их) — словесная формула, не связанная с каким-либо литературным или фольклорным произведением и вошедшая во фразеологию массовой речи, утверждение, вывод, совет, наказ — в форме ходячего афоризма. «Пословица к слову молвится».

От П. отличаются гномы, сентенции, апофегмы, изречения книжного происхождения. От П. нужно также отличать поговорку, которая приближается к идиоме, к ходовому обороту речи и не имеет резко выраженного учительного, дидактического характера. «Поговорка, — говорит Даль, — окольное выражение, переносная речь, простое иносказание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без осуждения, заключения, применения: это одна первая половина пословицы». Вместо: «он глуп» она (поговорка) говорит: «У него не все дома, одной клепки нет, он на цвету прибит, трех не перечтет». В живой речи П. можно низвести до поговорки, равно как и поговорка может развиться в П.: «Сваливать с больной головы на здоровую» — поговорка; «Сваливать с больной головы на здоровую не накладно» — П. (пример Даля). Так. обр. П. есть поэтически оформленный афоризм, поговорка — речение, речевой оборот, ходовое выражение.

Паремиография ведет свое начало от глубокой древности. Еще Аристотелю приписывали первые записи П. Записями П. занимались греческие, александрийские и римские ученые. В 1500 Эразм Роттердамский издает свод античных пословиц «Adagia»; позднейшие ученые продолжают дело собирания и изучения античных П.

Восточные культуры дали богатые образчики древнееврейских, индийских, арабских и других П., часто получавших лит-ую обработку (Библия, Панчатантра, Коран). В позднейшие века составляются сборники в пределах национальных и шире. Особенное внимание начинает уделяться П. европейских народов по мере роста интереса к «народной словесности» и выделения фольклористики в особую дисциплину (см. «Фольклор»). Что же касается паремиографии восточных народов, то она носит по большей части вспомогательный характер для работ по этнографии и языку. В дальнейшем мы останавливаемся в основном на изучении русской П.

О старинных записях русской пословицы см. работу Симони, в которой дано описание и воспроизведение двух рукописных сборников русских П. конца XVII — нач. XVIII вв.: «Повести или пословицы всенароднейшие по алфавиту» и «Рукописный сборник пословиц и присказок Петровского времени». Русская литература XVIII в., будучи по преимуществу просветительной и дидактической, весьма тяготела к П. — П. приводилась в учебных книгах, вводилась в журналы, в театральные пьесы (см. «Письмовник» Курганова, «Были и небылицы» Екатерины II, журнал Новикова «Детское чтение для ума и сердца»). Использована П. и в «Словаре Академии Российской» (1789—1794), для которого их собирал поэт Богданович.

Первое научное собрание русских П. принадлежит Снегиреву, продолжателями его явились Буслаев и Даль. Труд Даля «Пословицы русского народа» (1862) и работа Иллюстрова «Жизнь русского народа в его пословицах и поговорках» (1910) являются для дореволюционной России наиболее богатыми собраниями русских П. Кроме сводов пословиц существует ряд произведений очеркового характера, вводивший П. по тематическому принципу. Начало таким очеркам положил Даль; в конце XIX, в начале XX вв. подобные работы дали Коринфский, С. Максимов, А. С. Ермолов. Послеоктябрьские издания П. посвящены преимущественно П. других народов нашего Союза; по русской П. за истекшее время не вышло крупных работ ни собирательского ни исследовательского характера.

Идейная направленность П., ее соц. значимость ощущаются очень остро. Однако в трудах буржуазных ученых мы находим большую неясность в этом вопросе. Снегирев, Даль говорят о противоречиях в П. как о чем-то случайном, принимая общее содержание пословичного свода как некую единую народную мудрость. Марксистское литературоведение опрокидывает это понимание и выдвигает другой, реальный критерий: поскольку классовое общество дает диференциацию этических норм, постольку враждебны между собой выражаемые П. установки трудящихся, с одной стороны, и класса-эксплоататора — с другой. Времена националистического отношения к П. отходят в прошлое: П. интернациональна и классова по содержанию, хотя и национальна по форме. П. — «Сытый голодного не разумеет» (русск. П.), «Через поместье богача проходит река, через поместье бедняка — дорога» (туркмен. П.), «У конного отбирает плетку, у пешего — посох» (казакская П. о богачах) — ясно выражают классовые противоречия, взаимоотношения эксплоатирующих и эксплоатируемых, бар и крестьян.

Однако нужно заметить, что не всегда классовое происхождение П. обнаруживается ясно: П. остается иногда в кругу тех общих установок, которые могут быть достоянием различных классовых групп в аналогичных жизненных положениях: «Знает кошка, чье мясо съела», «Цыплят по осени считают». Функция П. в данном случае определяется совокупностью речи и ситуации. «Коготок увяз — всей птичке пропасть» — эту П. используют и Толстой и Ленин. П. оформляет некоторую общую категорию, которая может быть использована различными социальными группами для себя. Такая П. — лишь составная часть высказывания, и по этой причине она может быть многозначна. Однако существует немало и таких П., классовая природа которых ясна безотносительно, тем более что словарь и синтаксис, стилевая форма П. часто говорят сами за себя. Мы узнаем и по содержанию и по форме П. купеческую: «Для нас это плевое дело, а ваши детки скушают», поповскую: «Сила господня в немощах совершается», блатную: «Живот постели, спиной покройся» (беспризорник ложится спать), «Помойку с подкопом обокрал» (насмешка над хвастливым вором). Классификация П. по социальному их содержанию, характеристика П. феодального крестьянства, пролетарских, барских, кулацких, поповских и т. д. — очередная задача советской фольклористики.

Рождение П. и ее жизнь — это тот раздел паремиологии, который особенно и всегда интересовал исследователей. Часто искали истоков П. в различных исторических ситуациях, положивших начало тому или другому пословичному обороту: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», «Погибоша, яко обри», «Голодный француз и вороне рад». Обширные исторические и бытовые экскурсы находим у Снегирева, у Буслаева, у Максимова. Наряду с отражением методов «исторической школы» находим в русской паремиологии и попытки приложить культивируемый школами «заимствования» и «антропологической» сравнительный метод. Так, работа Тимошенко дает античные первоисточники целого ряда современных русских пословиц: «Человек человеку волк» — латинская «Homo homini lupus est», «Рука руку моет» — латинская П. «Manus manum lavet».

Ставится также вопрос о связи П. с другими жанрами литературы и фольклора. Потебня выводит П. из притчи и басни . П. может стать кратко выраженное содержание басни в целом: «Кобыла с волком тягалась, только грива да хвост осталась». Или же на правах П. идет итоговая фраза басни, напр.: «И мы пахали» («Вол и муха»). Эта теория Потебни объясняет действительно многие П., вскрывая их связь с ходячими анекдотами, рассказами, притчами, баснями. Но само собой разумеется, что этот источник не единственный. Удачное слово оратора, остроумная реплика на сцене, слова ходовой песни — все это рождает повторение, запоминается и начинает ходить как П., напр.: «Тяжела ты, шапка Мономаха» (из «Бориса Годунова» Пушкина), «Хорошо-то на бумаге, да забыли про овраги» (перефразировка строк севастопольской песни, приписываемой Л. Н. Толстому). П. нашего времени идет в значительной мере из политического источника, культивируется газетой, часто обновляя и переосмысляя старый литературный и фольклорный материал: «Факты — упрямая вещь», «На ошибках учимся», «Революции в перчатках не делают». Сталин на XVI съезде партии сказал: «Недаром говорят у нас рабочие: пойдешь налево — придешь направо».

Художественная природа П. определяет в значительной мере ее прочность, ходкость, запоминаемость. Лаконизм, краткость, удобопроизносимость П. как единого целого в размере единого высказывания — вот что определяет синтаксическую сторону П. Если длинная П. и запоминается, то впоследствии ее начинают произносить, не договаривая до конца. В П. «Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить» вторая часть нередко опускается. Встречаются П. и книжные, но они сразу выдают себя своим синтаксисом. Устная П. предпочитает опускать союзы и соединительные слова: «Тонул — топор сулил, вытащил — топорища жаль». Или же соединительные слова занимают обычное в устной речи, но недопустимое в письменном языке место: «Которая служба нужнее, та и честнее». В П., как и вообще в живой речи, часто нет подлежащего и сказуемого: «Богатому — как хочется, бедному — как можется», «Первый блин, да комом». Охотно пользуется П. инфинитивом: «Волков бояться — в лес не ходить». В роли подлежащего становятся наречия: «Твердо крепку брат», или же глагольные формы: «Подари помер, а остался в живых брат его — купи». П. часто двучленна: «Играй, дудка! пляши, дурень!», «Умный плачет, глупый скачет». П. часто играет на звуках: «Своя рогожа чужой рожи дороже». П. искусно использует собственные имена, обыгрывая их рифмами и созвучиями: «От Решмы до Кинешмы глазами докинешь ли!»


Случайные файлы

Файл
126710.rtf
33041.rtf
57804.rtf
126356.rtf
141425.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.