Юридизация естественного языка как лингвистическая проблема (186551)

Посмотреть архив целиком

Юридизация естественного языка как лингвистическая проблема

Н. Д. Голев

Как мы уже отмечали ранее [Голев, 1999], важнейшими аспектами взаимоотношений естественного языка (ЕЯ) и языка юридического (ЮЯ) являются следующие два: в одном из них ЕЯ выступает как объект правового регулирования, в другом - ЕЯ является основным средством осуществления правовой деятельности и основным субстратом воплощения ее результатов, а именно - юридическим текстом.

1

В первом аспекте язык (с точки зрения права) представляет собой источник социальных конфликтов, которые неизбежно возникают при использовании языка его носителями в острых социально значимых ситуациях, нередко входящих в юрисдикцию тех или иных законов.

При этом многие столкновения людей в связи с применением языка являются конфликтогенными уже в силу внутренних и потому естественных противоречий самого языка (см., например: [Аспекты речевой конфликтологии, 1996; Сорокин, 1994]. Более того противоречия являются необходимым способом существования ЕЯ. Большинство из них хорошо известно лингвистам уже с древнейших времен.

Современная лингвистика при описании ЕЯ не может обходиться без опоры на закон единства и борьбы противоположностей, отражающий диалектику разных сторон и аспектов ЕЯ: исторического и логического (диахронии и синхронии), возможного и действительного, сущности и явления (языка и речевого материала), содержания и формы (плана содержания и плана выражения языковых единиц), консервативного (ориентированного на строгое соблюдение норм, пуристического) и активно-творческого отношения к нормам языка и многих других.

Основной юрислингвистический пафос в связи с этим заключается в требовании максимального (точнее здесь сказать - максимально возможного) учета внутренних закономерностей ЕЯ при его правовом регулировании. Идеальным здесь является положение, при котором естественные, выработанные самими языком законы, нормы органически детерминируют юридические каноны. Достичь этого идеала, конечно, трудно, так как антиномическое устройство языка предполагает активное действие в нем разнонаправленных сил, охватить которые юридические презумпции никак не могут (в определенном смысле - и не должны). Правовое регулирование необходимо предполагает отвлечение от многих нюансов ЕЯ, так как юридизация ЕЯ означает, во-первых, подведение его к построенной на других основаниях системе (мы имеем в виду - системе уже существующих юридических общих принципов и реальных законов, созданных на их основе), и такое подведение ЕЯ к правовой сфере означает его неизбежное упрощение, схематизацию и, во-вторых, потребность юридической практики предполагает наличие упрощенных, схематизированных положений, без которых принятие юридических решений может превратиться в сложные лингвистические исследования в следственной практике, в бесконечные дискуссии лингвистического характера на суде. Следовательно, нежизнеспособным оказывается языковое право, которое, с одной стороны, не соответствует внутренним языковым законам и в силу этого оказывается либо невыполнимым, либо невыполняемым носителями языка [1], а с другой стороны, стремление права к "слишком большому соответствию" также ведет к тому, что осуществление права становится чрезмерно сложным, невыполнимым или невыполняемым в юридической практике, в ходе которой создаются или применяются законы о языке или в связи с языком.

Далее проиллюстрируем сказанное анализом двух антиномий ЕЯ, проецируемых на юридическую плоскость.

1.1. В качестве примера внутренней конфликтогенности ЕЯ рассмотрим его основную коммуникативную антиномию, связанную с противоположностью интересов автора текста и его адресата. Автор (говорящий, пишущий) по своей природе, с одной стороны, склонен к либеральному статусу нормативной стороны языка, к безграничной вариативности языковых знаков, которым он мог бы легко задавать те или иные индивидуально-субъективные, ситуативно детерминированные смыслы, элементарно просто создавать новые знаки и тем самым свободно самовыражаться как творческая личность. Язык так или иначе предполагает возможность такого, творческого, своего использования, но "держит" ее в определенных границах, задаваемых необходимостью осуществления других функций, прежде всего функции обеспечения взаимопонимания. Это требование исходит прежде всего от адресата. Адресат в силу своих объективных потребностей является большим консерватором и пуристом в отношении языковых норм. Его стремление к адекватному пониманию речевых произведений означает возможность подведения их к достаточно определенному и относительно устойчивому коду, хранимому в его языковом сознании (и одновременно в сознании автора, и такая общность - главная презумпция взаимопонимания). Если таковое подведение оказывается неосуществимым или осуществляется не по коду, то следствием этого становится непонимание, недопонимание, "не-так-понимание" или двусмысленное понимание. Все это ведет к коммуникативным конфликтам, большинство из которых остается в области обыденного общения, не входящего в сферы этики и тем более права, но многие достигают-таки этих сфер, что и создает потребность их юридической регламентации.

Таким образом, давление со стороны адресата является основой естественного ограничения (абсолютной) свободы авторского слова. Если автор не хочет остаться непонятым, он вынужден иметь в виду естественно регламентированный коммуникативный код, объединяющий его с адресатом [2]. Таким, стихийным, образом ЕЯ снимает одно из противоречий автора речевых произведений и их адресата. Именно в недрах ЕЯ рождаются регламентирующее начало, пронизывающее все уровни языка. В прагматическом плане их мощно представляют постулаты Г.П. Грайса [Грайс, 1985], речевой кодекс [Шмелева, 1983], в некоторых лингвистических работах ясно видно приближение к области правового регулирования, ср. понятия коммуникативных прав и обязанности личности [Матвеева, 1997] [3]: если есть обязанности, то есть ответственность за их неисполнение, что является важнейшим признаком юридических норм [4]. Перевод обыденной ответственности в правовые нормы в этом случае осуществляется уже по ясно намеченным самим ЕЯ каналам.

Например, употребление сниженной лексики заключает в себе возможность использования ее для достижения не только инвективной, но и других разнообразных целей. Потенциал функционально-семантического расширения границ слова внутренне присущ любым их типам. И творческий автор необходимо пользуется этим разрешающим режимом "работы" механизма языка. Но реализация потенциала прямого и расширенного функционирования сниженной лексики связано с определенной ответственностью по отношению к адресату, особенно если он (адресат) одновременно и "объект" снижения, ибо в этом случае такое инвективное функционирование лексики приближается к сфере действия закона о защите чести и достоинства личности и испытывает его воздействие.

В энергетическом поле системы законов значимости ЕЯ определенным образом преобразуются. Так, в частности, иначе структурируется область взаимодействия автора и адресата. Последний представлен здесь двумя позициями: адресат (в широком смысле) речевого произведения и адресат - объект, персонаж речевого произведения. Чаще всего он и является инициатором перевода естественных (для автора, например) употреблений языка в область юрисдикции официальных органов. Появляются другие фигуранты, например, в СМИ - редактор (или цензор), юридический характер ответственности которого более очевиден. На заднем плане автора в связи с этим появляется такой коммуникативный фациент, как закон, и такие фигуранты, как законодатель и законоисполнитель. В естественные, спонтанно действующие механизмы контроля за правильностью языкового высказывания [Ейгер, 1980] включается "образ" юридической ответственности, предполагающий выработку более осознанного отношения к рече-языковой правильности. (О конфликтогенной природе такого взаимодействия см.: [Честь, достоинство и репутация, 1998]).

Общая позиция адресата входит в ту юридическую сферу, где адресат выступает в качестве субъекта языкового права, являющегося частным случаем прав личности на безопасную, комфортную среду обитания - права на незагрязненную экологию языка [Сковородников, 1993]. И если, к примеру, сквернословие разрушает его душевное равновесие, то человек имеет право на его защиту. Одновременно это и право самого языка на защиту от разрушения его "устоев".

Вторая позиция исходит из права личности на защиту его чести и достоинства. Автор речевой продукции (особенно в СМИ) склонен рассматривать адресата как читателя и слушателя вообще, он обычно рассматривает свое речевое произведение в связи с общими проблемами, где конкретный персонаж лишь средство их решения (если, конечно, не иметь в виду конкретно направленные публикации, провоцирующие персонажа на те или иные суждения, чувства, поступки). Естественно, что адресат-персонаж не склонен к такому обобщению и отвлечению от собственных морально-психологических переживаний: если ущемлено чувство его собственного достоинства, то позиция "читателя вообще" для него мало актуальна. Возникает ситуация разного понимания речевого произведения, разной интерпретации его интенционального содержания и модуса со стороны автора и со стороны персонажа. Происходит нарушение важнейшего постулата речи - постулата корпоративности [Грайс, 1983], что ведет к глубинному непониманию: у автора и адресата разное представление о презумпциях инвективогенного речевого произведения. Этот самый частотный конфликт трудно разрешим в системе норм обыденной коммуникации. Вероятно, неизбежной является ситуация "перетягивания каната" на свою сторону: на шкале степеней инвективности, обидности, ранимости деления на ней (шкале) у автора и "задетого" персонажа явно расположены по-разному - у каждого из них здесь разные точки отсчета, и это проявляется едва ли не в каждом конфликте, связанным со словесной инвективой. К примеру, в многотиражной газете одного из вузов г. Барнаула была помещена заметка о коллективном юбилее сотрудников, родившихся в марте, которая имела название "Именины". В ней были следующие строки: "…Юбиляров у нас много, и в основном женщины! … Среди них затесался и представитель прекрасного пола - NNN, проф. каф. общей физики. Счастья вам, уважаемые именинники, а главное, чтоб в вашей душе всегда была весна". Понятно, что от таких слов у профессора, ставшего предметом насмешек по поводу "ЗАТЕСАЛСЯ" и "ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ПРЕКРАСНОГО ПОЛА", в душе весны не наступило. Он обиделся и стал жаловаться на автора начальству вуза. Автор (при поддержке редактора), оправдываясь, утверждал, что в словосочетание "прекрасный пол" он не вкладывал никакого иного смысла, кроме того, что мужской пол прекрасен, а слово "ЗАТЕСАЛСЯ" в словаре С. Ожегова отмечено как просторечное и что журналист имеет право употреблять сниженную лексику для речевой экспрессии. То обстоятельство, что фразеологизированное выражение "ПРЕКРАСНЫЙ ПОЛ" применительно к мужчине в нынешней "обыденной культуре" автоматически приобретает другой смысл, неизбежно актуализирующийся при его восприятии, для автора, вставшего в позицию неведения (ее формула - "все знают, но делают вид, что не знают"), становится как бы несущественным. Для него это всего лишь ненормативное значение, тогда как для персонажа (и читателей, на которых автор и должен ориентироваться) именно этот смысл и является актуальным.






Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.