Размышления об истории окружающей среды (75448-1)

Посмотреть архив целиком

Размышления об истории окружающей среды

А. Радкау

Историческое исследование окружающей среды является отпрыском движения в ее защиту; тем не менее соединение истории и природы издавна привлекало историков. Синтез истории и природы происходил уже начиная с античности, прежде всего по линии географического и климатического детерминизма: сущность народов проистекает из ландшафта местности, где они проживают, а также из природы и погоды. В противоположность этому Арнольд Тойнби толковал развитые культуры как ответ на вызов со стороны окружающей среды, который не облегчал жизнь населению.

Однако природа играет роль преимущественно при возникновении культур, а падение цивилизации по сути является внутрикультурным делом. Оно проявляется как конец роста и как утрата господства над природой; другая идея, что рост и господство над природой сами по себе могли бы стать роковыми для культуры, еще не приходит в голову. Под впечатлением заросших джунглями руин Юкатана Тойнби предполагает, что “лес, подобно змее, "поглотил" культуру майя”. Но ему еще не приходит в голову идея, что эта цивилизация, возможно, погибла от вызванной ей самой вырубки леса. Или это тоже только модная сегодня теория? С примата природы, с гор и долин начинается объемный труд Ф.Броделя о Средиземноморье в эпоху Филиппа II. Он без стеснения признается, что любовь к Средиземноморью послужила импульсом для его создания, и желает читателю, чтобы со страниц книги на него светило "много средиземноморского солнечного света". Правда, такой оптимизм отвлекает его от вопроса об экологическом упадке Средиземноморья, вместо этого он критикует средиземноморских крестьян за то, что они не пахали землю глубже. Глубоко приверженный традиции веры в прогресс, он почти игнорирует опасности перенаселения, и, как страстно желающий умножения численности населения политик XVIII века, с негодованием выступает против рано распространившегося во Франции предупреждения зачатия.

Современное экологическое движение позволяет задуматься над рядом пунктов, которых не замечали историки в прошлом. Но и у соответствующей духу нашего времени теории окружающей среды есть свои ограничения, которые часто остаются без внимания. В первую очередь и вначале это было разумной стратегией – история окружающей среды искала в науке свои экологические ниши, которые еще не были заняты другими.

Этим, а также острой актуальностью, с одной стороны, объясняется особое внимание к проблемам промышленного загрязнения воды и воздуха, к внешней стороне истории промышленности и техники, чему до 70-х годов практически не уделялось внимания, а с другой стороны, к истории идей о природе, область, в которой история философии до недавних пор могла сделать немногое. К сожалению, между этими двумя аспектами истории окружающей среды почти не существует взаимосвязи. Важнейшим фактором стало то, что историки, приступившие к изучению окружающей среды, избегали таких тем, как аграрная история и история лесного хозяйства, история народонаселения и эпидемий. Дело в том, что они были труднодоступны для новичков, так как казались уже занятыми, а господствовавшие там теории имели привкус, подозрительный для экологического движения. Однако если история окружающей среды хочет стать всемирной историей, она должна продвинуться именно в эти области.

Недостаток исторического сознания в экологическом движении объясняется тем, что оно не замечает своей истинной предыстории, так как проблемы окружающей среды и стратегии их решения в XX веке коренным образом изменились. Сегодня основным источником вреда, наносимого окружающей среде, является чрезмерное удобрение полей, напротив, в течение тысячелетий самой чувствительной проблемой окружающей среды для человека был недостаток удобрений. Здесь проблема сегодняшнего дня замутила взгляд на историческую проблематику.

Сегодня во многих частях мира мы сталкиваемся с деструктивными последствиями хищнического частноэкономического эгоизма. Однако эта ситуация не должна исказить представление о том, что гарантированное право собственности и наследования в истории, вероятно, часто способствовало защите земли и растущих на ней плодовых деревьев. Два защитника окружающей среды путем анализа положения в Южной Азии приходят к выводу, что проблема окружающей среды, по сути, является очень простой: повсюду там, где местное население не имеет контроля над своими ресурсами и не может изолировать чужаков, положение с окружающей средой ухудшается.

Есть и другие трудности исследования, которые объясняются актуальной ситуацией. Регламентация сексуальности, которая при наличии современных противозачаточных средств считается принудительно-невротическим подавлением человеческой природы, в прежних условиях как тормоз прироста населения могла способствовать гармонии человека и окружающей среды. Враждебность по отношению к чужим, сегодня для многих признак политической патологии, вполне имела смысл в условиях жизни до Нового времени: отношения человека и окружающей среды в условиях аграрного и пастбищного хозяйства действительно разрушались миграцией, и связанные с конкретным местом знания, полученные опытным путем, утрачивались при переселении. И, возможно, важнее, чем все остальное: господствующий над всем закон инерции, который сегодня часто способствует бездумному обращению с окружающей средой, во времена, когда рубка и транспортировка деревьев была очень трудоемкой, нередко был лучшим защитником окружающей среды. Когда историки фиксированы на идеалистическом представлении о сегодняшнем экологическом сознании, они оставляют без внимания повседневные модели поведения, способствовавшие сохранению окружающей среды в прошлом, которые часто можно увидеть только между строк письменных источников и которые мало подходят для сегодняшней экологической сцены. Нет сомнения: мир "нулевого роста", экономности, вечной утилизации отходов часто был не тем дружелюбным миром, который предполагает формулировка "гармония с природой". Это был мир, в котором многие с равнодушием относились к высокой детской смертности, поскольку они знали, что у выживших оставалось тем больше еды, чем меньше голодных ртов толпилось около пищи, количество которой едва ли можно было увеличить.

Камнем преткновения для историков является также требование экологических фундаменталистов создать своего рода историю, в центре которой стоит не человек, а природа и которая рассматривается не под углом зрения интересов человека. В этой истории тысячелетние человеческие усилия прийти в соответствие с природными ресурсами появлялись бы только как мешающий фактор, как вечная попытка человека поставить природу себе на службу. Мечтательных историков, занимающихся окружающей средой, все больше охватывают сомнения: действительно ли то, что они делают, это история окружающей среды, если они занимаются прошлыми конфликтами из-за леса и воды? Если быть честным, то не идет ли речь во всем этом о человеческих интересах, а вовсе не о природе как таковой? Но к чему эти сомнения? Нетрудно увидеть, что противопоставление "неантропоцентрической и антропоцентрической истории окружающей среды" является мнимым. Историк, занимающийся критикой источников, видит, что он постоянно ограничен углом зрения тех, кто их создавал и передавал. Впрочем, идеал "нетронутой девственной природы" является фантомом. В непредвзятой истории окружающей среды речь идет не о том, как человек осквернял чистую природу, а о процессах организации, самоорганизации и распада в гибридных комбинациях человека и природы. "Приспособление к природе"? Но и в этой расхожей формулировке природа еще понимается как нечто заданное, вечно одинаковое. Историю человеческого осознания окружающей среды нельзя писать как историю понимания собственного права природы, а только как историю осознания долгосрочных природных основ человеческой жизни и человеческой культуры, формировавшуюся посредством опыта кризисов. Эта история действительно существует, в нее входят многие конфликты изза ресурсов.

Там, где сегодня в Третьем мире, который не страдает от избытка продуктов питания, пишется история окружающей среды, она, разумеется, говорит об условиях человеческой жизни. Вандана Шива, вероятно, в настоящее время самая знаменитая женщина-эколог Третьего мира, решительно выступает против разделения охраны природы как таковой и охраны природы как основы для получения продовольствия. Культ дикой местности прежде всего американского происхождения. В США он имеет практический смысл: защиту национальных парков, гигантских деревьев Запада, оставшихся стад буйволов. Но давно доказано, что и та "дикая природа", которую прославляют на Западе, возникла под влиянием индейского подсечно-огневого земледелия. "Вредной ошибочной концепцией, которую европейцы привезли в Калифорнию, а также на остальную часть континента, была вера, что они вступили в "естественную дикую местность". Так, они думали, что должны изгнать индейцев из национальных парков, чтобы сохранить красоту якобы нетронутой природы. В истории окружающей среды образец "дикой местности" имеет фатальное воздействие, отвлекая интерес от улучшения созданной человеком окружающей среды. Есть обоснованное неприятие философии, следствием которой должно стать желание, чтобы девять десятых человечества исчезло.

Странно то, как упорно держались за такую бессмысленную концепцию.

Или здесь тоже есть более глубокая причина? Часто кажется, что речь идет о неудачном выражении оправданного чувства, а именно, что человеческой культуре для того, чтобы она была способной к развитию и к будущему, необходимы скрытые резервы, свободные пространства, свобода действий. "Мысль о том, чтобы видеть каждый клочок земли нетронутым человеческой рукой", кажется "обычному человеку чем-то ужасно тревожным", пишет Риль, и, вероятно, он прав даже в чисто рациональном смысле.


Случайные файлы

Файл
58664.rtf
131916.rtf
36296.rtf
72833-1.rtf
5195.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.