Реферат


по философии




ПЛАТОН






























Платон




«Платон – это одна из личностей мировой истории, его философия – это одна из страниц мировой истории, оказавших значительнейшее влияние на духовное развитие и становление человека от самого своего возникновения и на все последующие времена» (Гегель).


«Наш сегодняшний язык и мировоззрение сплошь пронизаны результатами античной науки» (Виндельбанд).


«Я бы сказал, наиболее точно европейскую философскую традицию можно охарактеризовать так: она вся состоит из примечаний к Платону» (Уайтхед).



Поосторожней, восхваляя традиции! Может, это не так уж и здорово – трубить о том, что за 2500 лет в принципе больше ничему не научился. Тем более, когда толком не установлено, что древний грек знал и умел, и – а это не одно и то же! – чего стоит мнение, которое сформировали себе о нем его современные ценители. Но трезвая проверка, очевидно, грешит против морали, если научная область решает оберегать свою традицию как сокровище: «Один из прекраснейших подарков, который судьба сберегла для нас с древних времен, – это, без сомнения, труды Платона» – и, взвалив на себя эту высокую ответственность, совершенно не кажется себе смешной, постоянно извергая предупреждения о том, что блеск драгоценного камня может померкнуть, если чей-то беспристрастный разум бросит на него испытующий взгляд. А было ли бы, собственно, жаль такого клочка литературы, который от этого приходит в негодность?


Но такая опасность философам не грозит. Практически на любой лекции о Платоне можно услышать восторженный вздох: «Нужно (уметь) читать его в греческом оригинале». Потеря смысла при переводе якобы обретает громадные размеры. В чем этот смысл заключается и что в нем могло быть утеряно в результате довольно безвредной процедуры перевода на другой язык – этого указывать уже не обязательно. Главное состоит в том, чтобы уже заранее объявить себя неспособным полностью понять смысл текста. Приняв такую позу, лектор дает понять: в тексте и за текстом стоит намного больше, чем он когда-либо воспроизводит. Эта основная догма интерпретации Платона вдохновила экспертов на то, чтобы различать у него тайную и явную философию. Явное – это его труды, всё, что он написал и что от него осталось. Но как раз это якобы не является сутью его философии. Истинная же суть – возникает вопрос, в чем она состоит – это то, чего он не написал!


В диалоге «Политик» собеседники добросовестно трудятся над вопросом о том, что такое человек, и ко всеобщему удовлетворению в конце концов приходят к выводу, что человек – это «двуногое живое существо без перьев». Искал Платон разницу между человеком и животными, а нашел ощипанную курицу, которую весельчак Диоген перекинул его сторонникам через забор академии. И это еще один из самых лучших примеров, ведь тут диалог хотя бы заканчивается положительным результатом. В большинстве же случаев труды оказываются бесплодными, что, как известно, принесло Сократу репутацию великого философа. – Зачатки суждения обладают всеми признаками теоретической беспомощности.


И если уж мыслитель знаменит своими метафорами! Как будто этот способ мышления не говорит о слабости в теоретическом определении! Лишь только требуется суждение о чем-либо – тут же люди напрягают свою фантазию, чтобы заменить недостающее определение воззванием к другому представлению. О чем говорит знаменитая пещерная метафора? Непосредственное наблюдение имеет дело с тенью вещей, а не с самими вещами. Чтобы понять, что представляют из себя сами вещи, нужно постичь их идею, их общую природу. Стало быть, наблюдение и познание – это две разные вещи. Но ведь именно поэтому глупо упаковывать познание в образ, который опять приравнивает его к наблюдению: познавая вещи, мы, дескать, наблюдаем их самих, а не их тени. Кто продолжает мыслить в том же духе, сразу приходит к абсолютно неверным мыслям: познание уже не имеет у него ничего общего с содержанием наблюдения, а вращается в совершенно ином, отдельном мире. Познание – это своя собственная империя, которая не имеет ничего общего с вещами, какими они известны из наблюдения. И одновременно идеи являются, дескать, их общей природой. Так что появляется необходимость в соотнесении: идеи – это что-то одно, вещи – что-то совсем другое. Платон тут тоже толком не знал, как ему дальше быть. Он говорит: вещи имеют свою «долю» в идеях. На 50% или как? Все это безобразие – это, между прочим, Платоново учение об идеях. Причем, участники диалогов вполне отдают себе отчет в недостатке этого способа мышления – думать образами. К примеру, в «Теэтете» выдвигается следующее утверждение: познание – как восковая дощечка; печать, которую на ней ставят и оттиск, который на ней остается – это как действительность и познание. В итоге все очень долго рассуждают уже не о познании, а о метафоре, но тут кого-то осеняет: в познании существует разница между правильным и ошибочным, оттиски же не могут быть правильными или ошибочными. Так что познание – это все- таки не то, что восковая дощечка. Но, так как ни один из собеседников не может предложить ничего лучшего, вопрос опять остается открытым. То, что принято хвалить как диалектику Платона, говорит по сути дела о безнадежном душевном состоянии этого мыслителя: он блуждает в противоречиях, не в силах их разрешить. Это относится как раз к тем диалогам, которые считаются наиболее глубокомысленными. Возьмем, к примеру, «Парменида». Какой-то тип является с утверждением: всё есть бытие. Тогда всё – это одно и то же, бытие то есть, и все отличия, существование в мире различных вещей, которые к тому же порой изменяются, – все это лишь видимость и сплошной обман. Тогда, конечно, является следующий тип и спрашивает: а что есть видимость? Небытие? Но ведь тогда бы ее не было. Так что все-таки бытие. То есть, сначала все бросается в один котел – бытие, а потом собеседники удивляются тому, что ничего не могут друг от друга отличить. Очередной заменитель знания. Кто ничего не знает, тот обходится общими понятиями, которые не содержат ничего определенного, но с помощью которых якобы можно все объяснить. Недаром все это подается в форме диалога, что тоже вряд ли является признаком научности. Не за каждой глупостью признается право – мнения должны быть аргументированы. Поэтому происходит взвешивание доводов за и против имеющихся представлений. Но объективное происхождение обсуждаемой вещи, очевидно, еще не выявлено – ведь иначе бы наступил конец всей этой возне.


*


А в остальном, ничего страшного в этом не было – в том, что древние греки ничего не знали. В своем рабовладельческом обществе они и без знаний прекрасно обходились. Их первые научные изыскания были вызваны вовсе не жаждой знаний. Иначе у них имелись бы все основания для недовольства тем, чего они достигли в теории, и они не считали бы признаком мудрости тот факт, что старому Сократу периодически удавалось доказать, что его современники имеют столь же мало понятия о чем-либо, сколь и он сам. Потребность в общепринятости – вот что двигало Платоном и его командой. Мудрецом в диалогах выступает вовсе не тот, кто особенно много знает и от которого другие могут, следовательно, ожидать дельного разрешения их вопросов. Личность Сократа скорее воплощает в себе повеление: «Придите к согласию об общепринятом определении!» Кто обращается с такой речью, сам никакого определения не предлагает. Он не стремится добиться согласия посредством знания. Сократ вмешивается совершенно не по делу в любой спор о мнениях: когда Платон выкладывает имеющиеся представления своего времени, то Сократ сталкивает их, выявляет их противоречие друг другу и этим опровергает. Таким образом, он не проверяет и не опровергает ни одного из утверждений, а говорит о несоблюдении критерия общепринятости. Если имеются разногласия и покуда они имеются, ни за одним из мнений не должно признаваться право. Сократ не говорит: знание приводит к согласию, он рассматривает согласие как критерий знания. Он не требует доказательства правильности утверждения, он требует того, чтобы приверженцам одного из мнений удалось убедить оппонентов в своей правоте. Таким образом, с одной стороны, он требует меньше, чем знаний: ведь необходимо всего лишь заручиться согласием своих противников, а это такое искусство, которое не имеет ничего общего с вопросом о соответствии действительности. С другой стороны, он требует больше, чем знаний: ведь если люди совершенно не по теоретическим соображениям настаивают на ошибочных представлениях, то и самое красивое доказательство не поможет. Философы ссылаются на якобы имеющуюся у каждой стороны волю к согласию и в то же время являются единственными носителями этой воли. Ведь как раз потому, что эта воля к согласию имеется не у каждой стороны, философам приходится к нему призывать. Поэтому их ремесло насквозь лживо. Именем ложного утверждения: «У нас у всех общая цель» они оспаривают право на существование любого мнения, о котором не достигнуто согласия.


*


По-настоящему философское глубокомыслие начинается там, где это притязание на волю к согласию уже не имеет ничего общего с существующей отдельно от него вещью, а только само с собой. И это происходит тогда, когда – как, собственно, и во всех диалогах Платона – речь заходит об истинном, хорошем и прекрасном. В этих идеях потребность в общепринятости создала себе свои собственные фиктивные предметы: Истинное очень сильно занимает Платона и всех последующих философов. Так сильно, что познание о чем-нибудь они совершенно теряют из виду. Речь у них идет не о том, соответствует ли предмету то или иное суждение, т.е. является ли оно истинным. Они не занимаются также выяснением истин о чем-либо, а полностью отдаются идеалу. Сколько должен знать человек, говорящий: «Истина для меня превыше всего»? Нуль! Но кое-что он все же сообщает. Он становится на защиту идеала согласия – идеала, который может существовать лишь на базе противостоящих мнений. По ту сторону предметных расхождений во взглядах; по ту сторону вопроса о том, чье мнение и почему является верным или ошибочным; и без всякой проверки, кто чего добивается, защищая свое мнение, одно признается несомненным: что все участники стремятся своими взглядами служить истине. Из предметных расхождений во мнениях и из упорства, с которым люди на них настаивают, следует, однако, совершенно иной вывод: что тут определенно имеются конкурирующие интересы, чьи носители стараются себя оправдать, относясь при этом довольно безразлично к разнице между истинным и ложным, – так же, как и философы, когда они объявляют истину общей целью всего человечества. – Своему собственному противоречивому утверждению философы придумали даже специальное имя: хорошее представляет собой первичную цель, объединяющую всех людей, являющуюся идеалом конкурирующих интересов. Эти интересы хотя и не остаются для философов неизвестными, но они им безразличны. Поэтому, по ту сторону всех практических разногласий, из-за которых люди друг на друга нападают, философы постулируют общую конечную цель всех целенаправленных поступков; общий знаменатель противостоящих стремлений. Но по ту сторону того, чего люди хотят, они не хотят ничего. Так что, с одной стороны, общий знаменатель остается пустым, идеал совместной цели без содержимого, ведь оно как раз оспаривается. С другой стороны, люди получают от философов конечную цель своих стремлений, предстающую перед ними как обязательство. Без всякой проверки на разумность хотя бы одного желания, без какой-либо критики хоть одного стремления философы видят необходимость в опровержении. Для этого им нужно лишь подвергнуть претящее им желание проверке на то, устраивает ли оно выдуманное ими общество по интересам. – Тут, однако, возникает вопрос, почему человек должен хотеть хорошего, если его интересам оно противоречит. И здесь философы опять явно высказывают противоречивость своего утверждения: раз уж надо хотеть хорошего – значит, нужно уметь представить его себе как воплощение хорошего душевного состояния: прекрасное.


Случайные файлы

Файл
64628.rtf
178651.rtf
122952.rtf
130476.rtf
32270.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.