О телесности и духовности на примере одной гипотезы происхождения человека (157427)

Посмотреть архив целиком

О телесности и духовности на примере одной гипотезы происхождения человека

Шалаев Михаил Александрович

"Люблю появление ткани,

Когда после двух или трех,

А то четырех задыханий

Придет выпрямительный вздох -

И так хорошо мне и тяжко,

Когда приближается миг –

И вдруг дуговая растяжка

Звучит в бормотаньях моих."

О.Э. Мандельштам

Возможно ли доказательство существования Бога? Берусь утверждать, что да, возможно. Сейчас, когда я набираю на клавиатуре эти строки, передо мною стоит стакан с чаем. Я вижу его. Как это происходит? Лучи света отражаются от стакана, попадают на сетчатку. Сигналы от зрительных рецепторов, проходя через слой взаимодействия, перекодируются, попадают в ганглии. Далее по афферентным путям попадают в зрительный анализатор мозга. Навстречу по эфферентным путям идет более мощный поток сигналов, ибо в зрительном анализаторе идет работа сравнения, распознания. При этом зрачки не остаются без микродвижений – идет зрительное "ощупывание" предмета. Также задействуются ассоциативные связи через глубинные структуры мозга. Результатом этой сложной работы становится некая конфигурация нейронов зрительного анализатора, образуемая перераспределением синаптических связей. Что дальше? Какая связь между этой конфигурацией нейронов в мозгу и образом в сознании? Связи нет никакой. Есть пропасть, имя которой – живая мысль Бога о зрении как таковом. Эта пропасть, эта живая мысль Бога импринтирована и в саму ткань различительной работы зрительного анализатора, занимающегося сравнением афферентных и эфферентных потоков. Последнее происходит преимущественно неосознанно. Мы будем иметь в виду и эти процессы, но обсуждать par excellence мы станем саму пропасть между мозгом как целым и сознанием.

Эта пропасть зияет между любым сигналом из внешнего мира и его образом в сознании, а также между самими образами сознания, в зазорах любой оппозиции ума, которую мы подвергаем работе различения. В этой пропасти мы созерцаем Бога, дышим Его Присутствием, сами того не замечая. Можно было бы сказать, что эта пропасть предписывает нам то самое непреодолимое отчуждение от природы, по поводу которого мучался Руссо, и которое сегодня активно обсуждается интеллектуалами левого толка. Однако природа сама находится с этой пропастью в отношениях гораздо более тесных, чем мы обычно думаем. Если человеку свойственно свободное целеполагание, которое базируется на работе раз-ума, способного раз-личать образы, оппозиции ума и Зазор между ними, то животные существуют благодаря инстинкту. Наука определяет инстинкт как "целесообразное поведение при отсутствии осознания цели". Инстинкт действует на любой ступени эволюции. Уже одноклеточным свойственен инстинкт питания, выживания и размножения. Спрашивается зачем? Человек на вопрос, зачем он хочет жить, может дать, якобы очевидные ответы: "мыслить и страдать", любить, реализоваться, увидеть внуков и т д. Конечно, любой из этих ответов, осознаем мы этого или нет, определяется, во-первых, свободой человека, данной в разуме, во-вторых, благодатью, или исходным генеративным зерном [1] Божественной Мысли, без которого ни один из этих ответов не состоялся бы. В случае человека, впрочем, это не так ясно, если мы не подвергаем жесткой философской критике штампы нашего сознания. В случае какой-нибудь инфузории туфельки, по-моему, это более очевидно – ей-то жить зачем, и как в одноклеточный организм прописать "целеполагание" хотя бы и "при отсутствии осознания цели"? Разумеется, не только одноклеточные, но и животные на любой стадии эволюционного развития существуют только благодаря живому и непрестанному действию Божественного Всеисполняющего Вседержительства. Как в работу нашего восприятия импринтирована живая мысль Бога, так и в саму ткань целеполагания, в инстинктивную деятельность импринтировано Божественное сознание цели и Божественное Присутствие. Как бы смешно это не звучало, но когда в порядке научного эксперимента в заповедные леса Тульской области поместили шимпанзе, то не что иное, как импринтированное в последних Божественное сознание цели различило съедобные и полезные для обезьян растения от ядовитых. Инфузории и шимпанзе – это примеры из крайних этажей эволюционного здания, но особенно впечатляюще действие инстинкта на средних этажах – у рыб, птиц, насекомых. Для них свойственно достаточно сложное инстинктивное поведение, в то же время они не вызывают у нас никаких иллюзий одушевленности или разумности. В этой связи мне хочется обратиться к статье Сергея Хачатурова [2], посвященную 9-й Международной архитектурной выставке в рамках Венецианской биеннале. Автор пишет о новом тренде современной архитектурной мысли – физиологическом. Если "для мастера Возрождения важно было представить идеальную, гармоничную, незыблемо-правильную картину мира, ту картину, что созидается волей, разумом и глазом человека, ту, в которой он владыка, царь", то физиологический тренд имеет дело с "постоянным атомарно-молекулярным движением", с "расфокусированным зрением", которое упраздняет "главную точку", и ты "видишь предмет сразу отовсюду, он твоему глазу неподконтролен. Никакой власти ты над ним не имеешь. Ты везде и нигде (Курсив мой – М.Ш.)". "Везде и нигде" - это в Боге. Где же еще пребывать сознанию человека? Не только же в теле, образ пребывания в котором, как мы уже начинаем догадываться, более загадочен и менее удобопонятен, чем образ пребывания в Боге? Одним из "тупиковых путей физиологического тренда" Сергей Хачатуров считает "инсектный жанр", в рамках которого разрабатываются "насекомоподобные строения". Арт-критик тревожится: "Человек из архитектуры уволен. Мысль и чувство развоплотились. Победил инстинкт простейших организмов (Курсив мой – М.Ш.)". А может и хорошо, что "мысль и чувство", наконец, "развоплотились" и оказались в той зияющей бездне Божественного Присутствия, где им и подобает находиться? Может правильно, что люди искусства, причем не только архитекторы, но и художники, композиторы работают с интеллигибельной тканью инстинкта, догадываясь, Кто именно в ней соприсутствует? И неужели не здорово, что вот так просто, через осознание тотального Божественного Всеприсутствия снимается, казалось бы, непреодолимое отчуждение человека от природы?

Итак, человек есть часть природы, или природа его духовна и телесна одновременно. При этом любой контакт с внешним миром опосредствуется Божественным Присутствием, пропастью между Я и миром, между Я и телом, пропастью, в которой присутствует Бог. Я не видел стакан с чаем – его видел мой глаз, визуальный образ стакана переброшен мне через Пропасть Божественным мановением. Я не прикасался к стакану – его держала моя рука. Я не пил содержимое стакана – между мной и моим телом сложные, опосредованные Богом отношения. В то же время природа моего мышления, моего сознания, моя этическая вменяемость прописаны в моей телесной природе, сложно прописаны, через посредство Божественного Присутствия, но прописаны. Я живу в теле, но чувственные контакты с миром реализуются в присутствии Бога посредством Божественных идей, а общение с Богом происходит в присутствии тела при помощи практик, так или иначе работающих с телом и с процессами в теле.

***

Чтобы понять, как в человеке осуществляется тройственный союз – Я, тела и Бога – обратимся книге Б.Ф. Поршнева "О начале человеческой истории. (Проблемы палеопсихологии)", М, "Мысль", 1974. Автор, оставаясь на позиции эволюционного происхождения человека, пытается понять, каким образом на определенном этапе человек начал выделяться из животного мира темпами, "обгоняющими темпы изменения окружающей природы", и развитие наших предков обрело "относительное самодвижение и ускорение (при неизменности телесной организации)" [3]. Исследуя этот вопрос, Поршнев считает нужным уточнить, в какой именно момент человек выделился из животного мира, какой признак считать существенным для этого момента. Поршнев вынужден дезавуировать, восходящее к классикам марксизма мнение о том, что человек есть животное, производящее орудие труда, ибо это умение – "изготовление искусственных каменных орудий – совместимо с вполне обезьяньим мозгом" [4]. Ученый считает, что "важнейшим признаком, отличающим орудия человека от орудий животных, служит факт развития, изменения орудий у человека при неизменности его как биологического вида" [5]. Способность создавать новые орудия труда по Поршневу является производной от наличия у человека второй сигнальной системы, имеющей физиологическую основу в поднявшейся ввысь лобной доле. Вторая сигнальная система, отвечающая за осознанное торможение врожденных первосигнальных рефлексов и разумное управление инстинктами, базируется на механизме человеческой речи, которая и создает внутренний мир человека. Дело не в том, что "субъективный внутренний мир животных непознаваем из-за отсутствия с ними речевого контакта, а в том, что этого внутреннего мира и нет у них из-за отсутствия речи" [6].

В истории человеческой мысли, исследующей возникновение слова или языка, существует древнейшее, возникшее еще до Сократа, и не примиренное до сих пор противоречие, которое имеет непосредственное отношение к мысли Поршнева. Речь идет о споре между "натуралистами" и "конвенционалистами" по поводу происхождения слов, или, как говорили в древности имен. "Связаны ли "имена", названия вещей, с самими вещами? Или же имена эти лишь простое соглашение (конвенция) между людьми о том, что данное имя должно означать?" [7]


Случайные файлы

Файл
25234.rtf
mhti.DOC
19746-1.rtf
41545.rtf
28545-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.