Мамардашвили. Проблемы сознания и филосовское призвание (157359)

Посмотреть архив целиком

Свое рассуждение, связанное с весьма сложной задачей - попыткой

соединить теорию сознания (для чего потребуется, естественно,

введение определенных постулатов) с моим отношением к философии, то

есть с тем, что я о ней думаю и что она для меня значит, я хотел бы

начать с замечания биографического характера.

Насколько я себя помню, мои первые шаги в философии и влечение к

ней были обусловлены (как я теперь понимаю) не какими-то

эмпирическими причинами социального свойства и не проблемами

общества, в котором я родился, а скорее моим неосознанным желанием

воссоединиться с чем-то, что мне казалось частью самого себя, родным

мне, но почему-то утраченным и забытым. Или, если говорить

определеннее, как я сужу об этом сегодня - с неким общечеловеческим

началом культуры. Кстати, тут же хочу заметить, что дорогу к этому

воссоединению преграждал тогда (я не случайно выделяю это слово) и

существовавший язык философии; язык учебников и философского

образования, обратившись к которому я, конечно же, не мог обрести то,

что бессознательно искал.

Иными словами, я смутно пытался прилепиться тогда к образу, о

котором писал еще Кант, - "гражданин мира", характеризуя этим свое

отношение к глубинной сущности европейской христианской культуры.

Сегодня мы хорошо знаем, чо означали эти слова "гражданин мира", или

"космополит", в конце 40-х годов. То есть в годы моей молодости...

Значит - "гражданин мира". Для Канта это было одновременно и

указанием на одно из правил мышления. Как известно, у него мышление

сводится к трем правилам. Первое правило: мыслить самому; второе -

мыслить так, чтобы быть способным смотреть одновременно на мыслимое

или на свое дело глазами другого (это и означает быть "гражданином

мира"). И третье правило: мыслить непротиворечивым образом. То есть

мыслить так, чтобы не противоречить самому себе. Или можно сказать

иначе: чтобы мысль, находясь в движении, не разрушала бы сама себя.

Следовательно, в том, как понимается мышление в европейской

традици,уже как бы изначально содержится сознание иного. Этим иным,

или другим миром может быть другой человек, друная точка зрения,

другая перспектива, вообще другой мир или другой космос. Все эти вещи

стоят в одном ряду и являются расшифровкой слова "иное". Иная

реальность!

Так вот, то, что я чувствовал, вообразил о себе, очевидно и было

сознанием этого иного, которое меня мучило и которое я хотел

расшифровать. Я тогда еще не знал, что языком, на котором

расшифровываются свидетельства сознания, является философия. Я узнал

это позже и теперь, как мне кажется, знаю и могу этим поделиться.

Сознание - это прежде всего сознание иного. Но не в таком

смысле, чо мы сознаем другой предмет, а в том смысле, что человек

отстранен от привычного ему, обыденного мира, в котором он находится.

В этот момент человек смотрит на него как бы глазами другого мира, и

он начинает казаться ему непривычным, не само собой разумеющимся. Как

белке, которая соскочила бы с известного колеса и со стороны бы

посмотрела на это колесо. Это и есть сознание как свидетельство. То

есть, я подчеркиваю, во-первых, что есть сознание и, во-вторых, что

термин "сознание" означает какую-то связь или соотнесенность человека

с иной реальностью поверх или через голову окружающей реальности.

Назовем это условно обостренным чувством реальности. Оно связано в то

же время с какой-то иномирной ностальгией.

Но, определив так сознание, я хочу далее сказать, что им

выделяется какая-то точка в мире и вплетенность ее в мировые

сцепления. Эта точка выделена, и тем самым она дифференциальна,

различительна. То есть сознание есть одновременно и различение.

Поскольку оно "появляется" только в горизонте допущения иного,

постольку и выделенная точка становится не необходимой, а лишь

возможной. Как одна из возможностей, которая реализовалась.

Следовательно, проблема человеческой судьбы, человеческого

предназначения начинает выступать при этом для человека, в душу

которого запал осколок такого зеркала сознания, как задача нового

рождения в реальном мире, хотя он является своеобразным гостем мира

нереального, иного. Возможно ли такое рождение? Можно ли, не забыв

своего гражданства неизвестной родины, родиться вторично гражданином

уже этого мира? Можго ли существовать, будучи носителем той смутно

ощущаемой гармонии, которая сверкнула случайно в зеркальном осколке

сознания и превратила столь привычный до этого мир в нечто условное и

не самор собой разумеющееся? И ктому же - существовать, не подозревая

о том, что указанная гармония (на что я хотел бы обратить особое

внимание) имеет свой режим жизни, в корне отличный от наших

ежедневных психологических состояний. Ибо он характеризуется не

только мгновенной координируемостью множества связей и элементов, но

и одновременно какой-то неведомой способностью удерживать эту

координацию во все разрушающем потоке времени. Ведь в обыденной жизни

мы можем лишь вспомнать о том, что в какие-то мгновения находился или

пребывали в них.

Но, как я уже сказал, человек, в отличие от всех остальных

извесных нам существ, обладает сознанием. А это значит, что он имеет

возможность переживать, испытывать как раз те вещи и ли состояния,

которые естественным образом, в качестве продукта, скажем,

какого-либо физиологического механизма, получить нельзя. Например,

нельзя иметь мысли, полученные простым продолжением отпущенных

человеку естественных психических сил, ибо это будут не его мысли.

Или иметь чувства в силу опять же лишь данных человеку естественных

психических способностей. В философии такого рода веши по традиции

называют обычно "чистыми" ("чистое сознание", "чистая мысль", "чистая

любовь" и т. д.). Но не в смысле продукта абстракции или обобщающего

понятия, а в смысле, хотя и естественным образом для человека

невозможного, но тем не менее случающегося с ним в каких-то особых

состояниях. Какие же это состояния? Состояния, которые сопряжены или

совмещены в человеке с символами. То есть они возможны у человека,

попадающих в поле их силовых линий. Одним из таких символов

(первичным для философии) является "смерть". Н апервый взгляд, этот

символ прост хотя бы по той причине, что мы можем, как я сказал,

увидеть иную реальность, гражданами которой мы себя осознали, будучи

готовы при этом расстаться с самими собой как не необходимыми, не

абсолютными и т. д. Но это на первый взгляд, поскольку в

действительности расстаться с собой оказывается очень трдно. И в то

же время, если мы не готовы при расшифровке или освоении символа

смерти расстаться с собой, то не увидим иное. Так как же тогда в

принципе представить смерть? Очевидно, это не просто случайность,

подстерегающая жизнь, которая столь неудачнорасшифрована

экзистенциалистами как личная смерть. Это довольно неудачная

расшифровка, затемняющая, как мне кажется, смысл того, о чем здесь

говорится. Потому что та смерть, о которой говорится в символе, не

лично, скажем моя, а лично она моя потому, что она в единственном

числе. Не бывае много смертей, так же как сознание есть нечто,

сущетвующее в единственном числе. Есть только одно сознание, как и

одна смерть. И поэтому, замыкая то, что я говорю сейчас, с тем, что

было сказано перед этим, я могу, видимо, сказать, что наше движение в

сторону подозреваемой иной реальности есть не что иное, как просто

приближение к известной платоновской метафоре "пещеры". Перед нами

действительно "тени", не имеющие существования, а то, что

подозревается как иной мир, иная реальность, и есть та реальность, в

которую мы можем попасть лишь через свидетельское сознание, с помощью

которого мы могли отстраниться от мира и отстранить его. Как

известно, такая операция проделывалась в XX в. и чисто литературными

средствами. Но литература ведь тоже средство духовной жизни человека,

как и философия. И в этом смысле внутри нее также возможен духовный

философский акт, а не только специфически литературный. Например,

поэт Даниил Хармс спрашивал, что это за существа такие, у которых к

конечностям, то есть к ногам, привязаны какие-то "крючки", и они

этими крючками становятся на лед. Фактически поэт выявляет здесь то,

что параллельно с Хармсом называлось в европейской традиции

феноменом. Традиции, о которой Хармс, разумеется, не знал, просто

сама проблематика тогда была конгениальна состоянию культур. И

русской, и европейской.

То есть что мы в действительности видим? Мы видим крючки и

дощечки, но не знаем, что это коньки или лыжи. И иногда знание того,

что мы видим, несомненно, мешает нам видеть видимое.


* * *


Итак, мы видим следующую фундаментальную для построения


Случайные файлы

Файл
59037.rtf
86174.rtf
65396.rtf
30651.rtf
89760.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.