Философия науки и философия техники: от объяснения к практике (12977-1)

Посмотреть архив целиком

Философия науки и философия техники: от объяснения к практике

В настоящее время в философии науки доминирует взгляд, согласно которому смысл и значимость теоретического естествознания состоят в построении объяснительных моделей. Объяснение считают главным и наиболее существенным аспектом научного знания. Совершенно очевидно, что объяснение занимает центральную роль и в философских исследованиях науки. Этот факт зафиксирован во многих статьях и монографиях - от учебной литературы до исследовательских разработок. Так, во введении к сборнику статей по теории объяснения, Дж.Питт утверждает: 'Важно понимать, что научное знание в собственном смысле слова... позволяет строить объяснения, и именно эти объяснения являются практически значимыми' [1, 6]. Р.Харре высказывает аналогичную точку зрения в заключительной главе его известной книги 'Философии науки': 'Теории - это венец науки, так как в них выражается наше понимание мира. Функция же теорий - объяснение' [2, 168].

Однако состояние дел в той же философии науки и некоторые типичные затруднения с философской трактовкой объяснительных моделей показывают, что считать объяснение смыслом и целью теоретического знания в частности и науки в целом совсем не обязательно. Более того, интегративный взгляд на науку и технику предполагает совсем другую точку зрения. В настоящей статье мы попытаемся опровергнуть мнение о том, что вся значимость научного теоретизирования сводится к построению некоторого объяснения изучаемых явлений, и предложить альтернативную точку зрения на значимость науки, объединяющую философию науки и философию техники.

Прежде всего, следует, хотя бы очень бегло, очертить понятие научного объяснения, которое будет рассматриваться. Здесь нельзя обойтись без ссылок на схему Гемпеля-Оппенгейма, которая в значительной степени лежит в основании всех современных дискуссий по поводу объяснения и его роли в научном познании. Известно, однако, что в самой схеме Гемпеля-Оппенгейма имеются определенные недостатки. [3, 103 - 106; 4]. Один из главных проблемных моментов в этой схеме касается трактовки большей посылки, т.е. той, в которой представлен научный закон. Эта посылка должна обеспечивать некоторое основание для высказывания контрфактических суждений. Вместе с тем проблема контрфактичности очень далека от окончательного решения, и по этой причине сама схема приобретает как бы условный характер, базируясь на не уточненной до сих пор идее контрфактичности. Если же считать, что большая посылка представляет собой просто некоторое фактическое обобщение, то стирается различие между объяснением и описанием [3, 152 - 153]. Тогда, например, закон Бойля-Мариотта, описывающий соотношение между давлением, температурой и объемом, который обычно считается описательным, придется, вопреки традиции, считать объясняющим.

Нет убедительных оснований для пересмотра дихотомии описание/объяснение, и в той мере, в какой синтаксическая модель Гемпеля-Оппенгейма может трактоваться чисто дескриптивно, против нее не может быть никаких возражений. Следовательно, можно отрицать, что в основании трактовки науки как в основном объяснительного мероприятия лежит именно эта модель объяснения. Однако несомненно и общепризнано, что тот же закон Бойля-Мариотта, будучи описательным, может и должен быть объяснен более глубокими закономерностями, в частности законами кинетической теории газов. Таким образом, сама фундаментальная идея объяснения вновь появляется на сцене. Например, тот же Р.Харре утверждает, что 'кинетическая теория газов построена на идее молекулярного строения газов, а сама эта идея, в свою очередь, обосновывается механикой материальных точек' [2, 175].

Здесь имплицитно принимается, что объяснение есть сведение неизвестного к известному, незнакомого к знакомому. Как раз эта идея входит и в схему Гемпеля-Оппенгейма, и именно она представляется спорной, если считать ее основной целью научного познания вообще и теоретизирования в частности.

Безусловно, закон Бойля-Мариотта особенно удобен для проведения идеи об объяснении как сведении неизвестного к известному. В общем случае вся классическая физика в силу некоторой наглядности механических процессов легко воспринимается с этой точки зрения; исключение здесь составляет лишь гравитация.

Современная физика уже не столь легко вмещается в предложенную схему, так как ни релятивистская физика, ни квантовая механика уже не кажутся сведением незнакомого к знакомому. В основании релятивистской физики лежит уже геометрия Римана, а широко известно, что акты восприятия и представления у человека основаны на геометрии Евклида. Значит, основные понятия современной физики уже трудно себе представить или вообразить.

В случае с квантовой механикой ситуация еще проблематичней. Квант невозможно себе представить ни как частицу, ни как волну. Ни уравнение Шредингера, ни матричное представление Гейзенберга наглядными не являются.

Тот факт, что наиболее известные и эмпирически подтвержденные теории не допускают моделей в смысле традиционных концепций объяснения, подвергает сомнению и тезис о том, что смысл теоретического познания заключается в построении именно такого рода объяснений. Стремление к объяснениям такого рода может быть просто культурно обусловлено, т.е. представлять собой некоторое частное (и теоретически интересное) историко-культурное явление, а вовсе не необходимую черту научного познания.

Можно легко представить себе альтернативную трактовку объяснения, сохраняющую, тем не менее, основную идею редукции. В частности, можно считать, что научная теория объясняет явления посредством сведения их не к наглядному, а к самим действительно существующим базисным структурам, т.е. к сущности этих самых объясняемых явлений. Известна и критика такой трактовки объяснения, данная в свое время П.Дюгемом. Его идеи во многом значимы и до сих пор. Например, трудно спорить с утверждением, что при такой трактовке объяснения сама базисная структура остается недоступной, а значит, и объяснение с необходимостью остается гипотетическим. Это признает и Харре [2, 178 - 180], однако не считает это существенным затруднением. На самом деле вопрос остается, по существу, открытым: если посылки объяснения истинны (а это отрицать невозможно, иначе нельзя будет объяснить значимость самого объяснения), а теоретические объекты, к которым они апеллируют, нельзя в принципе наблюдать, то само понятие истины здесь носит внеопытный характер. Но как тогда такое понятие истины может быть значимым для науки?

Однако даже если будет дан какой-то удовлетворительный ответ на этот вопрос, останутся другие, тоже по существу сформулированные Дюгемом: если понятие объяснения основано на признании некоторой вполне определенной внеопытной реальности, то придется признать, что наука предполагает метафизику, основана на ней, и не может быть независимой от нее. Более того, различные метафизические школы и направления могут определять различные способы построения физических теорий, и всякие основания для единой, общепризнанной науки, например физики, совершенно исчезают. Опять-таки если физика подчинена метафизике, то она из нее должна и выводиться. Однако ни одна метафизическая теория не является настолько точной, чтобы из нее можно было дедуцировать физическую теорию без введения дополнительных посылок. Но такого рода посылки в данном случае не будут принадлежать ни физике, ни метафизике. Получается, что научное объяснение с необходимостью содержит нечто, что никак не объяснено, а значит, самой целью науки не может быть объяснение.

Во времена Дюгема еще неизвестен был тезис Куайна, который вообще стирает различие физики и метафизики. Однако позиция Куайна не бесспорна. Например, он ошибался, как сейчас известно, в предположении о необходимости пересмотреть классическую логику с ее законом исключенного третьего в связи с появлением квантовой механики. П.Гиббинс и Х.Патнэм в своих работах показали, что закон исключенного третьего выводим в квантовой логике вполне традиционным образом, хотя требуется осуществить некоторые модификации в одном из законов дистрибутивности. В любом случае, даже если различие физики и метафизики нельзя провести достаточно точно, одно только это обстоятельство не требует ни того, чтобы цели науки определялись метафизически, ни того, чтобы понятие истины для научных теорий было внеопытным.

Очевидно также, что буквальная трактовка языка научных теорий, ведущая к принятию допускаемых в них теоретических объектов как бы реально существующими, недостаточна ни для главенства метафизики над физикой, ни для обоснования внеопытного понятия истины для научных теорий. Тем не менее многие все-таки как-то склонны к принятию метафизических предпосылок науки. Так, тот же Харре утверждает, что 'в каждую эпоху ученые оказываются в ситуации, когда они не могут проникнуть в природу глубже определенных границ. И в каждую эпоху ученые объясняют эти временные рамки для научного исследования некоторой метафизической теорией, в которой существенные черты данного времени и научной культуры возводятся в статус предельно возможного' [2, 180].

Таким образом, метафизические предпосылки оказываются относительными к эпохам в развитии науки и к научным культурам. Возникает соблазн переформулировать саму идею так, чтобы утверждать, что метафизические предпосылки входят как составная часть в научные парадигмы и изменяются вместе с ними. Ясно, что это уже переход к взглядам на развитие науки, высказанным исторической школой философии науки, в основе которой лежат идеи Т.Куна. Однако также должно быть ясно, что апелляция к такого рода анализу сущности и развития научного знания никак не может обосновать подход к объяснению, который здесь рассматривается.


Случайные файлы

Файл
122814.rtf
104011.rtf
143802.doc
pb_08-353-00.doc
etika.DOC




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.