Топология вины и проблема одиночества в фундаментальной онтологии Хайдеггера (11066-1)

Посмотреть архив целиком

Топология вины и проблема одиночества в фундаментальной онтологии Хайдеггера

Сакутин В.А.

Кажется, Гадамеру принадлежит мысль о том, что хайдеггеровская философия есть поэзия немецкого языка. В силу этого обстоятельства весьма сомнительной представляется попытка терминологически уточнить или выявить смысл неологизмов и метафор философа. Работа в “технике” Хайдеггера предполагает собственное усилие читающего, ибо сами по себе конструкции мыслителя никуда не ведут и ничего не объясняют. Их значение и назначение, как он сам утверждает, в том, чтобы заведомо держать в поле зрения то, в чем все дело, когда “производится творение и образный строй”. Его онтология и есть это “поле зрения”, которое “выводит на простор”, но куда еще надо попасть и попытаться нечто увидеть, если хватит “решимости” (в хайдеггеровском смысле). Все остальное – проблемы читающего или пишущего “по поводу”... И если бездонность текстов мыслителя ввергает в “ужас” и обрекает на судороги “вины” непонимания (опять же в хайдеггеровском толковании), то может быть это лучший комплимент читающему или первый намек на возможность очищения “авгиевых конюшен” своего собственного сознания (если оно вообще есть как свое ). Хайдеггер излагает “путь” к бытию, но умалчивает о том, что он ненормативен и “всегда мой”, называя его обыденно – человеческой работой “возвращения к себе”, “домой”. В силу этого даже сам вопрос о том, как идти, скорее всего и даже вовсе не методологический. Само усилие вопроса – уже есть путь, создающий топологию, где только и можно “по-человечески” жить. В равной мере это усилие уже парадоксальным образом манифестирует присутствие вины и вину присутствия...

Хайдеггеровская феноменология присутствия имеет своим основанием онтологическую разницу бытия и сущего. “В виду” этой разницы и конституируется всякая возможная исследовательская проблема, то есть сущее рассматривается “в виду “ его бытия как предельного топоса его смысловых возможностей. В этом плане и употребляется конструкт “бытие сущего”. Причем “бытие сущего само не “есть” сущее”, но есть “то, что определяет сущее как сущее, то, в виду чего сущее...всегда уже понято [1, 6].

В качестве исходных приемов прояснения бытийного контекста всякого сущего используются феноменологические редукция, конструкция и деструкция [см. 1, 28]. Редукция понимается в смысле необходимости исхождения из сущего для визирования его бытийного контекста. В этом случае тематически в поле зрения находится бытие, а сущее понимается лишь со-тематически. Феноменологическая конструкция – это своеобразный способ встречи (“выявляющее давание видеть”) сущего в бытийном модусе (“само-по-себе-себя-кажущее”, или феномен). Деструкция же, сопровождая как редукцию, так и конструкцию, осуществляет критическую функцию прохождения сквозь искажения или неочевидности, утаивающие изначальные бытийные феномены. К подобного рода искажениям Хайдеггер относит “кажимость” и “явление” [см.1, 28-29]. Если первая означает, что вещь показывает себя не своим способом существования (в модусе “себя-не-в-себе-самой-кажущая”), то второе – вообще не показ вещи, но ее знак или симптом как “давание-о-себе-знать” или, что то же самое, “существующая отсылающая связь в сущем” [1, 31].

В ракурсе подобной методологии хайдеггеровский вопрос “Кто говорит, как мы виноваты и что значит вина?” [см. 1, 281] в качестве своего доминирующего акцента имеет феноменологическое прояснение бытийных основ этих “кто говорит” и “что значит”. Ответ на этот вопрос не является для философа столь очевидным, как это имеет место в повседневном толковании. Вопрос о “кто” вины, затрагивающий собственно антропологическую проблематику, – это вопрос о топологии человека. Человек, по Хайдеггеру, принципиально не сводим к чему-то самопонятному в смысле эмпирической данности, “наличествования”: “...в вопросе о бытии человека это бытие нельзя суммирующе вычислять из подлежащих сверх того...определению способов бытия тела, души, духа”[1, 48]. Человек “в виду” бытия есть Dasein, или, иначе говоря, способом обнаружения бытия является человеческое присутствие в мире (Dasein), которое изначально топологически и темпорально структурировано в качестве “ вот :” человек существует таким образом, что он есть “вот” Бытия, т.е. его просвет. Это – и только это – “бытие” светлого “вот” отмечено основополагающей чертой эк-зистенции, т.е. экстатического выступания в истину бытия”[2, 199]. Анализ экзистенциальной конституции этого вот (расположения и страха как его модуса, понимания, толкования и его производного модуса – высказывания, речи и языка) в пятой главе работы “Бытие и время” показывает, что “ кто повседневного присутствия как раз не всегда я сам”[1, 115]. Это “я сам”, если оно трактуется как наличность, “в своем повседневном способе бытия прежде всего упускает и скрывает себя”[1, 130], то есть являет себя в несобственном модусе существования. Хайдеггеровские модусы бытия “Я сам” (в переводе В.Бибихина) – “самость” и “человеко-самость” как производное от “людей” (Das Man) – показывают, что ответ на вопрос о “кто” вины не столь очевиден и однозначен.

Хайдеггер полагает, что идею вины нельзя произвольно измыслить и навязать присутствию. Если понятность существа вины возможна, то эта возможность должна быть в присутствии намечена [см. 1, 281]. Подобного рода “намеченность” проясняется Хайдеггером посредством анализа: 1) топологии присутствия ; 2) отношения с Другими ; 3) собственного и несобственного способов существования с Другими . На основе этого вина сводится к своему бытийному основанию – к “способу присутствия быть”. Тем самым и конституируется феноменологический образ вины, имеющий своим способом предельную формализацию для того, “чтобы привязанные к озаботившемуся событию с другими расхожие феномены (вины) отпали” [1, 283].

Пространственность Dasein описывается не как наличность, фиксируемая метрически, но экзистенциально. Экзистенция для Хайдеггера есть всеобщая и необходимая форма самообнаружения бытия в самом человеке, имеющая вместе с тем человеческую определенность. Она не постигается рефлексивно, но обнаруживается через и посредством онтологического “движения” самой жизни. Поэтому Dasein как онтологическая единица семантически выделяется Хайдеггером через термины In-Sein, Zu-Sein, Mit-Sein, где приставки “в”, “к”, “с” выражают топологические и темпоральные модусы человеческого “вот”, суть которых соответственно “бытие-в-мире”, “набросок”, “бытие-при”. В онтологическом плане эти бытийные конструкции есть модусы “встречи”, позволяющие держать открытым человеческое “вот” и в этой открытости усматривать сущностную связь между характером “встречи” и тем, как вещь показывает себя человеку.

Способ, каким человек открыт для самого себя и каким одновременно держит открытость мира, – есть “забота”. Отсюда и конструкт “озабоченное устроение мира”. Поэтому топология Dasein “устроена” не по схеме Галилея-Ньютона, но конституируется в движении экстатичности. Вещи “окружают” человека, создают пространственную “плотность” жизни только с точки зрения “заботы”. “Бытие присутствия есть забота. Она вбирает в себя фактичность (брошенность), экзистенцию (набросок) и падение” [1, 284]. Брошенность (“уже-бытие-в”) понимается Хайдеггером исходя из того, что Dasein “первично есть бытие-возможность”. Человек “брошен” в плане предоставленности самому себе, он свободен для выбора различных возможностей и в этом смысле есть открытость для себя самого. В каждый данный момент он как фактичность (“уже-бытие-в”) втянут в одни возможности и лишен тем самым иных, то есть ”брошен” в свое конкретное вот .

Набросок” характеризует Dasein с точки зрения его способности удерживать открытость(“разомкнутость”) мира посредством возможности переструктурирования себя как “бытия-в-мире”. “Набросок” имеет структуру онтологического отсылания к чему-либо, образуя то, что Хайдеггер называет “значимостью”, “на-значением”. Последние “кажут” (в хайдеггеровском смысле) себя как предрасположенность, настроенность, обозначение, референция и пр. Человек в модусе “наброска” “есть то, что он не есть”, то есть бытие, проектирующее самое себя и тем самым постоянно ускользающее от себя самого. “Набросок” есть темпоральность Dasein.

Падение” – экзистенциал, характеризующий “повседневное” бытие Dasein в модусе “бытия-при”[1, 175], или, что то же самое, – “в модусе несобственности” (“ при озаботившем “мире”)[1, 179, 175]. Здесь уместно отметить, что онтический термин “мир”, маркируемый кавычками, используется Хайдеггером для обозначения “сущего, какое может быть налично внутри мира”[1, 64]. (Ср. понятие мирность как онтологически конституитивный момент бытия-в-мире). Человек в модусе “бытия-при” характеризуется как незавершенная фактичность. Его “самость” дана несобственным способом существования: она захвачена “миром” и соприсутствием других в людях ”(Das Man). “Это растворение в бытии при...имеет чаще всего характер потерянности в публичности людей ”[1, 176,175]. В общем плане “падение” есть “устройство ускользания” как “экзистенциальный способ быть, в каком присутствие постоянно предоставляет себя “миру”, дает ему себя затронуть таким образом, что само от себя известным образом ускользает”[1, 139].

В ракурсе именно так понимаемой “заботы” (“фактичность”, “набросок”, “падение”) и трактуются в дальнейшем намеченные пунктирно Хайдеггером в параграфах 22-24 такие основные черты пространственности как “от-даленность” (отодвигание дали в плане приближения, открывания “внутримирного сущего”) и “направление” (на область, “из какой приближается от-даляемое”) [см. 1, 104-110].


Случайные файлы

Файл
158745.rtf
170146.rtf
186.rtf
32231.rtf
15951.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.