Георгий Свиридов и традиции русской духовной культуры (3805-1)

Посмотреть архив целиком

Георгий Свиридов и традиции русской духовной культуры

Корольков А. А.

Музыка Георгия Васильевича Свиридова одухотворена поэзией, звучанием русского слова и его смыслом, композитор чувствовал слово и как музыкант, и как писатель. Мои оценки словесного дара Свиридова можно счесть преувеличенными, если бы подтверждения тому не исходили от таких писателей как Валентин Распутин и Владимир Крупин.

Чувство слова, его формы и сути сказалось, разумеется, в сотворенной им музыке, но публикация записей, дневников композитора открыла Георгия Свиридова – мыслителя, продолжающего тот особый род русской литературы и философии, который хорошо известен "Дневником писателя" Ф.М. Достоевского, "Окаянными днями" И.А. Бунина, "Нашими задачами" И.А. Ильина.

Русская философия – это поэзия мысли, реализованная в соединении глубины смысла и совершенства формы, это чувственно-просветленная стихия мыслей и стихи мыслей.

Если тождество философа и писателя – неоспоримый факт русской духовной истории (Достоевский, Толстой, Константин Леонтьев), то соединение композиторского дара с даром писательским и философским – уникально выразилось лишь у Георгия Свиридова. Разумеется, можно припомнить примеры словесного таланта композиторов XIX столетия, равно как и поэтов, даровито выразивших чувства в музыке (вальс А. Грибоедова – наиболее известен), оставили великие композиторы и любопытные мемуары, однако записи Свиридова – лишь внешне могут напоминать мемуары.

Свиридов жил в тот период нашей истории, когда русских мыслителей в России не было именно, как национальных мыслителей, не было в том сообществе, которое именовалось советскими философами, представители которого подчас достойно, весьма квалифицированно трудились в Институте философии АН СССР или в университетах, но которые на поверку оказались либо национальными евнухами, либо вовсе ненавистниками национальной русской традиции в философии, либо, в лучшем случае, не вполне сознавали свое предназначение. Философы советского периода, в большинстве своем, оказались мотыльками, подобными эстрадным звездам, кратковременно популярным, но исчезающим бесследно в следующем поколении. Конечно, были А.Ф. Лосев и М.М. Бахтин, но их и не отнесешь к советским философам, оба прошли через лагеря, оба обрублены были в проявлении мощи национального мыслителя, заложенной в них; были Э.В. Ильенков и Г.С. Батищев, однако почти все их творчество развивало немецкую традицию философской культуры, лишь в последние годы жизни Батищев осознал себя православным, русским человеком и пытался направить свой талант в русло национальной традиции. Национальное самосознание русского народа, если и пытались выразить, то вовсе не профессиональные философы, напомню о трудах В. Кожинова, Ю. Селезнева, И. Шафаревича.

Свиридов мыслил органично, ему чужды были всякие попытки вычурно, наукообразно, модернистски выразить что-либо в слове, равно как и в музыке. Это свидетельство огромной самостоятельности личности, которая ничего не имитирует, не упражняется в иноязычных словах, дабы продемонстрировать некую элитарность, осведомленность в сверхсовременных течениях. В действительности же имитаторы, бойко рассуждающие о сюрреализме, экзистенциализме, отличающие транцендентальное от трасцендентного, остаются пустышками в творчестве. Только тот и шагнул к вершинам творчества, кто смолоду избежал имитаторства. Так было с Шукшиным, который во вступительном сочинении на режиссерское отделение института кинематографии разглядел никчемность молодых людей, пускающих пыль в глаза заумью слов, но не несущих в себе глубины культуры.

Беда состоит в том, что это лишенное корней псевдоинтеллигентное, спаянное неприятием исторической русской традиции в музыке, литературе, в бытовой и религиозной культуре, коррумпированное этим неприятием сообщество, изображает свое превосходство над народом и его историей, диктует вкусы. Псевдоинтеллигенция всячески насаждает антитрадицию, "искусство агрессии, насилия и воинствующего зла, попирает человеческое и национальное достоинство, любовь народа во имя торжества военизированно организованного меньшинства, желающего духовно править миром" .

То, что Свиридов еще в конце 70-х годов ХХ столетия называл дурновкусием заполонило к началу ХХI столетия все программы русского телевидения, всю массовую прессу и даже литературу, а уж тем паче – сцены, арены, где звучит музыка для наркотизированной толпы. Они не ведают, что убивая культуру, готовят и собственную гибель, ибо у толпы, в отличие от народа, зоологизм проявляется не только в эстетических вкусах.

Эти мотыльки тем не менее развращают народ, превращая его в толпу, в население, танцующее под чужую музыку, разучившееся петь колыбельные песни, не знающее народных песен, порвавшее родство с исторически определившей всю судьбу России религией – православием.

Свиридов был русским интеллигентом, а не российским, он четко и чутко чувствовал, что подлинное в культуре всегда национально, будь то хоровая народная музыка, сочинение профессионала-композитора, литература или живопись.

Модернизм, антитрадция, презрение к преемственности в культуре – для Свиридова синоним разложения, агрессивной наглости, бездушия и бездуховности. Были Бурлюки, "никто не помнит их стихов, – отмечает Свиридов, – но их создавали не для вечности". Они бурлят, а нынче еще и каждодневно мельтешат на телевизионном экране, их имена на слуху, хотя никто по-прежнему не может сказать – а что же такое значительное создано ими. "Их удел,– продолжает размышлять Георгий Свиридов, – не в создании бессмертных ценностей, а в унижении, в оплевывании созданного великого. . ., задушить в колыбели живые творческие чувства, живые проявления человечности, национального характера, их желание – лишить нас чувства родства со своим прошлым, чувства своей истории, чувства связи с прошлым и грядущим."

Мыслитель ведет речь о самой возможности существования русского человека, ибо постепенное анти- и псевдонациональное воспитание фактически убивает русскость в культуре. Попытайтесь посмотреть детские телевизионные, музыкальные хотя бы, конкурсы, фестивали, шоу с тех позиций, о которых столь напряженно и систематически писал Свиридов. Бесконечное подражательство блудливым взрослым кумирам, торжество биологизма в ритмике, а если и использование национальных мелодий, то ерническое, карикатурное.

Порой Свиридовым овладевает отчаяние, а, может быть, строками своими он силится призвать русского человека к гордости, к творческому пробуждению, к желанию не исчезнуть с лика земли. Он пишет о народе, "который без веры, без идеи бредет по свету и с которым можно делать все, что угодно, ибо он утратил высший смысл существования и обеспокоен лишь заботой о куске хлеба. Это – великое унижение, в которое впал наш народ, и пока он не возьмется за ум, не стряхнет с себя рабство и жирных пауков, присосавшихся к его телу, он останется униженным рабом и будет истреблен, что может произойти гораздо быстрее, чем мы думаем". "Нации Русской – больше нет, – горько восклицает он... Кто же поддержит тебя? Кто укрепит твой Дух?"

Ответ на этот вопрос дает многократно сам Георгий Свиридов.

Обыватель, поверхностный человек, убежден, что он знает все на свете, – отмечал Свиридов, мыслящий же человек сознает, что мир наполнен тайнами и "самая же великая тайна есть – Христос".

То, что Свиридов умел преодолевать обыденный, привычный взгляд на события, людей, книги – убеждаешься едва ли не на всякой странице его записей. Кто, допустим, из старшего поколения не помнит бездумно лозунг Ленина "Превратить империалистическую войну в войну гражданскую", Свиридов же обнажил зловещую суть этого лозунга, разжигающего вражду внутри народа, натравливающего одни народы или слои народа на другие, породившего тотальную "эпоху Террора, не прекращающуюся до сего дня".

Конечно, Свиридов более всего проник в тайны русскости через музыку. Русская нация – это поющая нация, без хорового пения не было ни свадьбы, ни церковного праздника, ни прощания – будь то прощание перед походом на войну, или прощание с земным бытием человека. Исчезновение пения, особенно хорового пения – для Свиридова, – симптом угасания русскости, русской культуры, знак того, что с русским человеком происходит болезненная деформация.

Сколь высоко он видел идеалы духовности в их музыкальном воплощении, видно по написанному о "Всенощной" Рахманинова. Свиридов признается, что безумно любит музыку Рахманинова, но не прячет и высшего измерения музыки, "того, что составляет главное, Божественное в Христе", а в музыке Рахманинова "нет Таинства, мистичности его Страшных Тайн", нет чувства Запредельного Восторга, Космического Вселенского пространства". Правда, тут же Свиридов признает всю недостижимость идеала, которая вовсе не относится только к Рахманинову: "этого вообще нет ни в какой музыке". Но все же Свиридов, словно вслушавшись мысленно, или припомнив, замечает: "Зато одна песнь – "Ныне отпущаеши", песнь Симеона-Богоприимца, – представляет собой шедевр наивысшего достоинства по красоте, по глубине, по Христианству..." Не знаю, слушал ли Свиридов "Всенощную" в звучании хора Владислава Чернушенко до этой своей заметки, но чувства "изумления, потрясения, внезапной тишины" все-таки при этом звучании возникают не однажды и, возможно, тут мы можем поспорить с великим композитором.

Свиридов определенно связывал назначение искусства с духовностью: "Искусство – то, чем питаются духовно" . Следует при этом избежать двусмысленности, размытости в постижении духовности, столь распространившейся в мире нынешних растекшихся в неопределенность ценностей жизни и культуры.


Случайные файлы

Файл
81342.rtf
175269.rtf
5160.rtf
99381.rtf
118121.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.