Святоотеческие корни русского консерватизма (3276-1)

Посмотреть архив целиком

Святоотеческие корни русского консерватизма

Давыдова С. И.

Общеизвестно, что русское сознание пережило философское рождение к середине XIX века. И. Киреевский писал: "...Наша философия должна развиваться из нашей жизни, создастся из текущих вопросов, из господствующих настроений и частного бытия"(1). Поэтому, хотя русская мысль пробудилась немецким идеализмом, не следует преувеличивать значение этой рецепции в творческом сложении русской мысли. Можно согласиться с Н. Ильиным, что "принцип систематизации русской философии по группам, названия которых выражают связь этих мыслителей с теми или иными классиками европейской философии, их преемственности к тому или иному идейному направлению, является искусственным и совершенно затуманивает ее настоящую самобытность"(2).

Тем не менее, именно этот принцип положен в основу тех трудов, которые считаются основополагающими по данному вопросу. Это в первую очередь двухтомная "История русской философии" В.В. Зеньковского, увидевшая свет в 1948 году в Париже; книга с тем же названием Н. Лосского, изданная в Нью-Йорке в 1951 году; "Очерки по истории русской философии" С.А. Левицкого, изданные в Париже в 1968 году. В заключении своей "Истории" В.В. Зеньковский выражает убеждение в том. что все "подлинно живые творческие темы философского размышления восходят к благовестию Христову и потому не могут быть разрешены вне его, а христианство не может быть понято и воспринято вне Церкви"(3). Очевидно, будучи православным священником, о. Василий обязан благовествовать, что Церковь и Православие - понятия столь же нераздельные, как Церковь и Христос. И становиться совершенно непонятным, каким же образом одной из высших точек русской философии оказался у В.В. Зеньковского мыслитель, религиозно- философские искания проходили вне Православия, вне Церкви и не питавший интереса к православно-святоотеческой традиции? Речь идет о Л. Шестове мыслителе, далеком от Православия не только в "обрядовом", но в сколь угодно широко понимаемом духовном смысле, (если вообще можно разделить "обряд" и "дух" в жизни православного христианина). Бог Л. Шестова - это только "Бог Авраама, Исаака и Иакова", а не Бог Евангелия. Религиозно-философское мышление Шестова насквозь ветхозаветно, что характерно и для и других "корифеев " русского философского ренессанса.

Итак, историография русской философии полна "русскими лейбницианцами", "русскими кантианцами", "русскими гегельянцами", "русскими шеллингианцами" и "русскими спинозистами". Неужели мы действительно имеет дело с трагедией русской философии? Почему даже И. Ильин, резко отмежевавшись от псевдофилософского богословия, не сделал серьезной попытки обрисовать духовный тип русской философии в ее конкретном историческом содержании?

Ответ попробуем искать в особенностях русского самосознания и русского мышления. Принцип "primum vivere deinde philozophare" ("прежде жить, потом философствовать") как выражение онтологического примата жизненного факта над мышлением составляет одно из главных духовных качеств русского мировоззрения.

Философ задающий пилатовский вопрос: "что есть истина" не находится в традиции собственно русской, тем более христианской. Господь Иисус Христос не принес истину, Он -Сам Истина. А это значит, что в философе столько истины, сколько в нем Христа, и, следовательно, вопрос трансформируется из что в кто есть Истина и где и как Его найти? Русская философия настолько трагична, насколько вообще трагичен христианский путь несения Креста в падшем мире. Она настолько же светла, насколько оптимистична уверенность христианина в Воскрешение и в вечной Жизни на новой Земле. Другими словами, хилиастическая компонента порождает нигилизм или утопизм, а это только трагедия. Эстахологическая компонента, обращенная своим вектором к внеземной перспективе, порождает "оптимистическую трагедию" русской философии. Из принципа "сначала жить, потом философствовать" вытекает неизбежная связь личности философа с его философией. Можно философствовать в России и не быть русским философом. Это происходит в том случае, если нарушен православный принцип целостности личности во всех ее проявлениях. Об этом прекрасно говорил И. Киреевский: "Для цельной истины нужна цельность разума. Главный характер верующего мышления заключается в стремлении собрать все отдельные части души в одну силу, отыскать внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство, и прекрасное, и истинное, и справедливое, и милосердное сливаются в одно живое существо и таким образом восстанавливается существо личности человека в ее первоначальной неделимости". Из всех, кого нынче мы причисляем к такой русской философии, пожалуй, только А. Хомяков отвечал этому требованию с самого начала. Он никогда не был подвержен влиянию немецкой философии, и выстраивал цельное мировоззрение на основе церковного сознания, как оно сложилось в Православии без колебаний и сомнений. И. Киреевский цитату, которого мы привели выше, довольно долго был поклонником Шеллинга и даже лично встречался с ним в Берлине в 1831 году. А вот В.С. Соловьев так и не смог избавиться от влияния Шеллинга. Десятки страниц "чтений о Богочеловечестве" по существу переписаны у последнего. Но подлинным кумиром здесь был Спиноза, под сильнейшим влиянием которого находился и сам Шеллинг. Причем, если "ранние шеллингианцы" начала XIX века были еще относительно свободны от прямого влияния Спинозы, чей материализм и латентный атеизм они понимали достаточно ясно, то В.С. Соловьев ничуть не таил своего духовного родства именно с этим крупнейшим противником христианского теизма в философии Нового времени. Очевидно, что "русский спинозист" не может быть русским философом. Каковы же те опасности, которые подстерегают русский дух в своем становлении именно как русский? Об этом замечательно писал прот. Г. Флоровский "Изъян и слабость древнерусского духовного развития состоит отчасти в недостаточности аскетического закала, в недостаточной одухотворенности души, в чрезмерной душевности, или поэтичности, в духовной неоформленности душевной стихии. Если угодно, в стихийности. Здесь источник того контраста, который можно описать как противоположность византийской "сухости" и славянской "мягкости"... Нужно различать: речь идет сейчас не о недостаточности научного рационализма - разложение душевности рассудком или и рассудочным сомнением. Это снова болезнь и не меньшая чем сама мечтательность. Речь идет о духовной сублимации и преображении душевного в духовное через "умную аскезу", через восхождение к умному видению и созерцаниям... Путь идет не от наивности к сознательности, и не от веры к знанию, и не от доверчивости к недоверию и критике. Но есть путь от стихийной безвольности к волевой ответственности, от кружения помыслов и страстей к аскезе и собранности духа, от воображения и рассуждения к цельности духовной жизни, опыта и видения, от психического - к пневмотическому. И этот путь трудный и долгий, путь умного и внутреннего подвига, путь незримого исторического делания.... В кругу таких духовно-психологических априорий разыгрывается, прежде всего, трагедия русского духа"(4). Те философы, которым удалось проделать этот путь до конца, и стали подлинно русскими, как, например, И. Ильин, начинавший как гегельянец. Но далеко не всем удалось преодолеть все опасности этого пути, так как он требует глубочайшего уединения человеческого духа, что, безусловно, есть страдание, подвиг одиночества. И. Ильин в этой связи писал о "лично-одиноком человеке", о том, что "каждый из нас, несмотря на постоянное, повседневное сознательное и бессознательное общение совершает свою жизнь и осуществляет свой земной путь от рождения до смерти в глубоком и неизбывном одиночестве"(5). Тайна этого уединения на самом деле заключает в себе подлинный источник единства. "Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего христианского мира" утверждал И.В. Киреевский.

Обобщим особенности русского мировоззрения, о которых было сказано выше, в частности, такие как принцип жизненного опыта, онтологизм, соборность, принцип живой цельности духа, вызревающего на пути уединенного и целомудренного собирания всех сил души. Это позволяет нам ощутить, как глубока, конкретна и всеобъемлюща истина, к которой стремится русский дух. Это не истина как теоретическая картина мира, как чистая идея, но истина, которая существует как таковая и совпадает с внутренней основой жизни, представленная в истинном человеке или жизни истинного человечества.

В русском языке существует очень характерное слово, которое играет чрезвычайно большую роль во всем строе русской мысли - от народного мышления до творческого гения. Это непереводимое слово на другие языки слово "правда", которое вбирает в себя и истину, и справедливость, и милосердие. И именно так, как об этом пророчествовал псалмопевец Давид:

"Милость и истина встретятся, и правда и мир облобызаются.

Истина от земли воссияет и правда с Небес придет" (Пс.84)

Это понятие конкретной, онтологической, живой истины, которое образует последний объект русского духовного поиска и творчества, ведет к тому, что русская философская мысль в ее типично национальной форме никогда не является "чистым познанием", но всегда - выражением религиозного поиска спасения. Только тот, кто совершенно не понимает типа православной святости, чуждого всякого замутненного страстного взгляда на мир, может приписывать фанатизм русскому религиозному сознанию.


Случайные файлы

Файл
71200.rtf
168639.rtf
27038.rtf
10918-1.rtf
12953-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.