Георг Зиммель (ref-18309)

Посмотреть архив целиком

24



оглавление:


1. Путь жизни и творчества - 2 стр

2. Стихия социальной жизни - 4 стр

3. Феномен вражды - 7 стр

4. Формальная социология - 9 стр

5. Философия жизни и культуры - 14 стр

6. Женская культура - 19 стр

7. Список используемых источников - 24 стр












































1. Путь жизни и творчества.


Георг Зиммель (1858-1918) уже при жизни был популярным философом. Тонко

чувствующий феноменолог, диалектик по складу ума, он глубоко интересовался

судьбой личности и вместе с тем разрабатывал широкомасштабные

философско-исторические проблемы культуры, остро переживал и пытался осмыслить

кризис европейской цивилизации. Вебер, Сорокин, Дюркгейм и другие авторитетные

философы высоко ценили изощренность мысли, обилие идея Зиммеля. Но и упрекали:

во фрагментарности, отсутствии системы и ясного философского мировоззрения.

Называли "блестящим дилетантом".

Творчество Зиммеля, опубликовавшего более тридцати книг и несколько сотен

статей, не укладывается в рамки одной научной дисциплины. Элементы этики,

эстетики, психологии, социологии переплетаются в его размышлениях. Именно

поэтому его можно считать культурологом по преимуществу. Зиммель увлекался построением социологической теории, выдвинул много плодотворных идей. Но, чувствуя интуитивную неприязнь к "социологическим фикциям" - гиперболизированным системным построениям - он часто предпочитал жанр философского этюда, выбирая для исследования такие, казалось бы, малозначительные темы, как "Лень", "Мотовство", "Благодарность", "Кокетство", "Мода". От них он протягивал нити к фундаментальным вопросам философии и теории культуры.

В период между двумя мировыми войнами социологи редко обращались к творчеству Зиммеля. Но в 60-е годы, в связи с кризисом социологии и наступлением эпохи постмодернизма, Зиммель оказался очень современен. Его фрагментарность созвучна духу времени второй половины ХХ века. Сегодня в числе его достоинств отмечают разработку "понимающей социологии", микросоциологию, конфликтологию,

персонологию, теорию коммуникации, идею множественности культурных миров и

многое другое. На фоне прогрессирующего "дробления" социологии и отказа от

построения общей социологической теории тексты Зиммеля не кажутся уж столь

фрагментарными. За его подчеркнутым субъективизмом и скептицизмом

просматривается философское видение культуры.

Георг Зиммель родился 1-го марта 1858 года в Берлине, в семье еврейского

коммерсанта, крещеного в лютеранской церкви, был младшим из семи детей. Отец его

рано умер. Друг отца - владелец музыкального издательства - взял на себя заботу

о талантливом юноше. Георг сам пробивал себе дорогу в жизни. Часто он испытывал

тоску и одиночество. Закончил классическую гимназию, затем - философский

факультет Берлинского университета. Его учителями были Моммзен, Лацарус,

Штейнталь, Бастиан.

Докторская диссертация Зиммеля посвящена Канту. Он рано стал приват-доцентом, но в академических кругах к нему относились настороженно, не захотели избирать

штатным профессором, каковым он стал лишь за четыре года до смерти. Почти всю

жизнь Зиммель не получал регулярного жалованья и жил на гонорары с лекций и

студенческие взносы. Он являл собой тип философа-публициста и салонного оратора.

Часто выступал перед театральной богемой, прославился, как блестящий лектор.

Умел мыслить вслух и проникновенно говорить о наболевших вопросах. Возбуждая

слушателей энергией своей мысли, Зиммель писал и говорил одновременно для двух

аудиторий - профессиональных ученых и любопытствующих интеллектуалов. Интерес к

экзотическим темам и склонность к импровизации дали повод Ортеге и Гассету

сравнить Зиммеля с белкой, прыгающей с ветки на ветку и откусывающей понемногу

от каждого орешка.

Зиммель был "маргиналом" еще и потому, что не желал занять определенной

политической и мировоззренческой позиции, не примыкал ни к одной партии или

философской школе. Он чувствовал себя как рыба в воде в потоке новейших проблем,

был одновременно романтиком и позитивистом, либералом и социалистом,

националистом и космополитом. Когда во время лекции ему приходила в голову

хорошая идея, он "на ходу" менял точку зрения и разворачивал цепь своих

ассоциаций в новом направлении. Зиммель был скептиком, аналитиком. Его лекции

захватывали, будили мысль, но не содержали какого-либо положительного кредо,

веры, убеждений, которых он не смог выработать, или же тщательно скрывал.

Сегодня от него такого кредо никто бы и не потребовал. Многие из нас -

свидетелей конца тысячелетия - давно привыкли жить без веры, не видя в жизни

смысла. Но в начале ХХ века "климат мнений" был иной, интеллигенция верила в

будущее, жила идеями и глобальными проектами. Безверие, "всеядность" Зиммеля

подрывали его репутацию. Он охотно беседовал с театралами, учеными, поэтами,

политиками. Повсюду блистал, срывал аплодисменты и везде чувствовал себя

чужаком. Эта стратегия жизни соответствовала его представлениям о характере

эпохи, ее главных тенденциях: обогащении общечеловеческой "объективной

культуры", освобождении индивида от групповых, корпоративных связей и его

прогрессирующей дифференциации, размывании единой самоидентичности на множество

самостоятельных "я".

Увлечение социологией, не значившейся в списке академических дисциплин, также не прибавляло ему научного веса. В Германии сложились прочные научные традиции в

области социальных и гуманитарных наук, каждая из которых имела свой конкретный

предмет и методы исследования. Попытки Зиммеля создать социологию как

самостоятельную методологическую науку об обществе, воспринимались как

сумасбродство.

Источником творческих импульсов и благодарной аудиторией была для Зиммеля

"неформальная берлинская культура". Так называлось сообщество ученых, поэтов,

политиков, юристов, воодушевленных победным пафосом естествознания и

предчувствием великих перемен. В 80-е годы прошлого столетия, когда Зиммель

только начинал свою деятельность, дух прусской солдатчины и феодальной

бюрократии мирно уживался с диалектическим духом гегелевской философии. Но не

прошло и пятнадцати лет, как Берлин стал стремительно превращаться в новую

столицу Европы. Наука, техника, мощные корпорации, имперские амбиции вышли на

первый план. Крупп - король сталелитейной промышленности - сменил Канта в

качестве лидера нации. Диалектику стала теснить термодинамика. Рост богатства,

военной и технической мощи, сопровождался настроениями духовной пустоты и

растерянности. Освобождение мыслящего ума от национальной традиции оборачивалось

культурной беспочвенностью, отсутствием стимулов для разработки философских

проблем.

Новые идеи в Германию приходили из-за рубежа. Особенно популярны были русские - Толстой, Достоевский; скандинавы - Стриндберг, Ибсен, Гамсун; французы - Золя, Мопассан.

Духовный разброд, плюрализм мировоззрений, падение авторитетов - все это имело, однако, и положительное значение для науки. С поверхности жизни сдергивалось

покрывало его благопристойности. Культура представала в своей иррациональной

обнаженности, противоречивости, экзотичности. Идейные течения разного рода:

позитивизм, кантианство, марксизм, социальный дарвинизм, расизм, идеалистическая

философия истории мирно уживались и плодотворно взаимодействовали, пока

оставались в рамках научного сообщества. Позже - в 20-30 годы взрывчатая смесь

марксизма, дарвинизма и древнегерманских мифов, приправленная ницшеанским

романтизмом, выплеснется в политику и породит фашизм. Образ "сверхчеловека

будущего" захватит умы передовой германской молодежи. Но на рубеже столетий

взаимодействие науки, философии и идеологии активизировало умы, готовило почву

для культурологии.

В разные периоды жизни Зиммеля привлекали разные проблемы и разные методы

исследования. Изначальным был у него интерес к общению, социальности в ее

непосредственных проявлениях. Неловкость при встрече, конфликт, любовь, соблазн,

близость, внутренние барьеры между людьми, тайна личности - чужой и своей - вот

что возбуждало его и толкало к исследованию общества. При этом Зиммель хотел

следовать девизу Спинозы: "Не плакать, не смеяться, но понимать". Он думал, что

для достижения успеха социологу следует отказаться не только от оценок, но и от

какой-то определенной роли или позиции в обществе.

В методологии Зиммель сначала склонялся к позитивизму: спенсерианству и

дарвинизму. Затем стал искать априорные формы социального познания, опираясь на

Канта. Тогда-то и родилась его "формальная социология". Одновременно произошел

"прорыв" в феноменологию культуры, в которой диалектика формы и содержания

находятся в центре внимания. Последний - культурно-философский период жизни -

окрашен в эстетико-романтические, трагические тона. Отталкивание от буржуазности

и рационализма сочетаются теперь у Зиммеля с консервативным патриотизмом и даже

пафосом милитаризма. Отчаяние оттого, что жизнь казалась неудавшейся, а история

- не оправдавшей надежд, порождало внутренний разлад. Глубокий скепсис позднего

Зиммеля сочетается, тем не менее, с восторженным гимном вечно молодой, бурлящей

Жизни.

26 сентября 1918 года Зиммеля не стало.

2. Стихия социальной жизни.

Воздерживаясь от признания "социальной субстанции", Зиммель говорил о множестве

качественно особых, больших и малых сил, стихий, из которых складывается

общественный процесс. К таким силам он относил любовь, благодарность,

конкурентность, вражду, моду, стремление к самоутверждению, новизне и многое

другое.

Бесформенные и бессодержательные в своей первооснове социальные стихии,

включающие в себя инстинктивные, социальные и духовные силы, многообразно

сочетаются в социуме, "расслаиваются" на "форму" и "содержание", которые затем

взаимодействуют друг с другом. Форма - безлична, универсальна, инертна.

Содержание - личностно, конкретно, жизненно.

Первоначально Зиммель опирался на физико-химические и биологические аналогии: он говорит о социальных атомах и молекулах, дифференциации и интеграции, социальной материи, которая может "сгущаться" и "разрежаться". Социальные стихии могут распространяться подобно ураганному ветру или надолго застывать в форме

социальных институтов, догматов, обычаев. Формы, вбирая в себя вновь возникающие

стихии, перерабатывают их на свой лад. Церковь, государство, наука - это формы.

Они втягивают в себя любовь, жадность, славолюбие, конкурентность, наделяя их

особым символическим смыслом. Позже, разлагаясь, социальные формы передают

накопленную энергию другим, новым формам, которые осмыслят эти силы и

символизируют их по другому.

Так, из богословских споров рождается научная полемика, из протестантской

тревоги и озабоченности - страсть к деньгам и накоплению, из монастырского

послушания - светское образование, из православно-русской мечты о Царстве Божьем

на Земле - могли бы мы добавить к этому - строительство коммунизма в СССР.

Зиммель не стремился свести сложную ткань социальных отношений к какой-то одной

силе, форме, как это делали другие философы. "Солидарность" Дюркгейма действует

как сплачивающая сила, но только наряду с враждой и конкуренцией. Труд и

капитал, это, конечно, мощные социализирующие силы, но лишь в комбинации с

религией и этикой.

Из многих стихий и сил Зиммель выделяет в качестве особо значимых деньги и

социализированный интеллект (рациональность). Эти стихии объективны и

субъективны, конструктивны и деструктивны, содержательны и формальны в одно и то

же время. Они создают как реальные институты, так и идеологические фетиши.

Вместе с Вебером Зиммель вводит в социологию понятия рациональности,

рационализации, социализированного интеллекта. Социальная рациональность не

похожа на абсолютный Разум просветителей. Она не является чистым, бескорыстным

общественным сознанием. Рациональность в обществе представлена множеством

разномыслящих умов. Она не оформляется в строго логический дискурс, включает в

себя противоречия, непроясненные, иррациональные моменты. Мотивирующая сила

общественной рациональности - это не только "воля к власти", как думал Ницше.

Возможно, это воля к служению, жертве, согласованию средств и целей, отысканию

практической выгоды. Из общественной рациональности вытесняется, насколько это

возможно - непредвиденные, неуправляемые компоненты. Конкретным примером могут

служить армейская или чиновничья системы соподчинения. Никакая конкретная

рациональность не охватывает всего общества. Попытки насадить повсюду одну и ту

же дисциплину, логику, систему рангов, наталкиваются обычно на мощное

сопротивление "первичных" стихий. Чем тоталитарней система, тем больше

вероятность оппозиции, раскола, гражданской войны. Наиболее устойчивы и

эффективны те общества, в которых, при наличии некоторого доминирующего порядка,

сохраняется известная степень свободы за всеми социальными силами.

Рационализация приходит на смену родоплеменному сознанию, набирает силу по мере распада традиционных обществ. Наука, техника, бюрократия, системы массовой

коммуникации служат ей опорой. Но рациональность - не монолитна, не прозрачна.

Она включает в себя в качестве элементов право, традицию, материальные интересы,

добрую волю, идеологический миф, моральный энтузиазм и даже религиозное рвение.

Рациональность ценна тем, что скрепляет эти разнохарактерные элементы в одно

целое. Экономика, мораль, религия, семья, труд становятся частями единой

социо-культурной системы. Рациональность можно трактовать как общее имя для всех

легализованных идеологий, когда они достигают согласованности. Рациональность -

инструмент управления. Поддерживать, развивать и совершенствовать ее призваны

политики, ученые, вся властвующая элита и интеллигенция.

Вторая социальная стихия - деньги, денежное обращение. Родина денег - городской

социум с его мимолетными, анонимными рыночными связями, жизненно важными не

только для товарного обмена, но и для духовных взаимодействий. Деньги - это

"вечный двигатель" "социальной машины", позволяющий разворачивать ее в разных

направлениях. В них объединятся усилия и мысли миллионов людей. Обращение денег

подобно обращению знаний, информации. Деньги - в феноменальном плане - это

вознаграждение за труд, общепризнанная стоимость, инструмент распределения благ,

принимающий вид налогов, пошлин, процентов; орудие культуры, науки, образования

- в виде инвестиций. Деньги есть чистая функция, средство обмена - чего угодно

на что угодно. Но, как это ни парадоксально, также и независимая от воли и

разума стихия. Она может "разбушеваться", и тогда банки, президенты и

государства утрачивают над ней контроль. В часы и минуты экономических кризисов

одни становятся нищими, другие - миллионерами. Сила денег вытеснила из сферы

труда и управления такие инструменты, как рабство, прямое насилие, личная

преданность. Но она вытеснила также и мораль, честь, достоинство, веру в добро.

Деньги составляют сюжетную основу множества романов, спектаклей, кинофильмов. У

них нет ни ума, ни совести. Деньги - фетиш, орудие Сатаны.

Все это было хорошо известно многим писателям и философам, в частности, Марксу, который видел в деньгах узаконенное орудие эксплуатации человека человеком и

требовал их отмены в коммунистическом обществе. Идя вслед за Марксом, Зиммель

указывает на иррациональные и антиобщественные формы, которые может принимать

денежная стихия. Это - расслоение общества на богатых и бедных, бессмысленная

роскошь, сверхпотребление - на одном полюсе и нищенство, гибель талантов,

духовная деградация - на другом.

Деньги освобождают индивида от опеки семьи, общины, церкви, корпорации. В них человек находит осуществление великого идеала Личной Свободы. Каким образом?

Во-первых, путем концентрации в одних руках денежной массы. Во-вторых, путем

освобождения человека от повинностей и обязанностей перед господином, от

которого можно "откупиться". В-третьих, путем получения льгот и привилегий с

помощью взяток. В-четвертых, путем увеличения массы "услуг", получаемых от

других лиц, при сохранении личной независимости от них. В-пятых, путем

расширения круга общения. Ясно, что деньги в своей освобождающей функции

являются разрушителями родственных, родоплеменных отношений, инструментом

модернизации традиционных обществ и одновременно уничтожения малых культур.

Деньги способствуют формированию групп на основе общих целей, безотносительно к

социальной полезности, моральности этих целей. Отсюда организованная

преступность, публичные дома и т.д. Вместе с тем, индивид, общаясь с людьми

душевно и морально чужими, многому научается и становится внутренне свободнее.

Поэтому через денежное обращение пролегает путь к самореализации и осознанию

каждым индивидом своего признания.

В восьмисотстраничной книге Зиммеля "Философия денег" говорится о том, насколько эффективным изобретением оказались деньги. В них материализуется вечная мечта человека с помощью символа, талисмана обладать властью над миром и собственной судьбой. Деньги - "презренный металл". Но ради него люди гибнут, идут на

преступление, продают тело, душу и ум.

Из всех предметов обладания деньги кажутся наиболее "послушными". Они не требуют "ремонта", ухода. Но операции с большими деньгами - рискованны. Удачное вложение денег позволяет в одночасье сколотить миллион, а неудачное ведет к потере

состояния.

Деньги скрепляют разнородные элементы социума, конкурируя в этом отношении с идеологией, религией, этикой. Введение всемирной валюты сильно ослабило бы

суверенитет отдельных государств.

Нелегко объяснить, из каких источников черпают деньги свою силу. Ясно, во всяком случае, что не только из накопленного труда, но и из разнообразных человеческих

потребностей и фантазий, а также из динамики спроса, социальных отношений.

Деньги подтверждают представление о символическом характере культуры. Они

являются инструментом, но легко превращаются в самоцель, низводя подлинные

ценности до уровня средств.

Альтернативой денежному фетишизму может быть не социализм, а новая подлинная духовность. Ведь с помощью денег можно строить и любую форму государственности.

Все зависит от человека. Деньги - энергоноситель культуры. Они позволяют

преобразовать социальных хаос в порядок. Деньги - наглядный пример

"объективной", отчужденной культуры, которая противостоит жизни.

Деньги и интеллект - главные стихии цивилизации - объективной, безличной и

бездуховной культуры. Именно они обуславливают мощь, сложность современной

жизни, ее возрастающую системность и вместе с тем хаотичность. Разрушаются

эмоционально-волевые связи между людьми, разрастаются отчужденные формы

взаимоотношений. Деньги могут дать простор любому таланту, освободить от любых

зависимостей. Но одновременно они выбивают почву из-под ног. Свобода покупается

путем душевного и духовного опустошения, утраты родины, родства, любви.

Рациональности и деньгам противостоят и одновременно поддерживают их -

многочисленные иррациональные силы самой жизни: страсти, властолюбие, любовь и

вражда. Конфликт жизненных стихий и форм культуры подробно исследован Зиммелем в

его поздних статьях. Но уже в период разработки формальной социологии Зиммель

анализирует ряд форм, которые, по существу, тождественны жизни, являются ее

элементами. Таковы, в частности, любовь, благодарность, вражда.


3. Феномен вражды.

Вражда - особенно характерный феномен, являющийся одновременно и содержанием, и

формой жизни. Из зиммелевского анализа вражды выросла современная

конфликтология. Широкие масштабы вражды в виде войн, классовой и религиозной

ненависти, межнациональных конфликтов - очевидны. Вражда поддается рациональному

объяснению и урегулированию. Но правильное понимание вражды требует сочетания

научно-рационального и интуитивно-личностного подходов. Дело в том, что вражда -

одна из мировых стихий, действующих и в обществе, и в объективном мире, и в

самом субъекте. Она может быть сведена к минимуму, введена в культурные формы,

рационализирована в виде экономической конкуренции, научной дискуссии, спора, но

не может быть полностью искоренена. Игры, состязания сторон в суде - также

служат примерами социализированной вражды. Вражда присутствует в экономике,

политике, религии, семейных отношениях и даже в самой любви. Она проявляется в

мощных, кратковременных разрядах вспышках или в вялотекущих процессах, когда

наблюдаются циклические подъемы и спады напряженности. Вражда между людьми -

естественна, о чем говорит известная поговорка: "Все люди - враги", которая

столь же верна, как и противоречащая ей: "Все люди - братья".

Мы ощущаем изначальность, истоки вражды в своей экзистенции, в том особенном

интересе, который испытываем к несчастью ближнего, а также в "духе

противоречия", который возникает подчас между самыми близкими людьми, активно и

глубоко возбуждающими друг друга. "Оппозиционный инстинкт", как полагает

Зиммель, "подмешивается" к поведению человека в любых ситуациях: человек

утверждает себя, отрицая другого.

В статье "Человек как враг" Зиммель говорит о множестве случаев, когда мелкие,

даже смехотворные поводы служили причиной кровопролитной, годами длящейся,

борьбы. Здесь можно вспомнить борьбу партий "Правой" и "Левой" руки в Индии,

"Алой" и "Белой" Розы в Англии. Создается впечатление, что поводы для вражды

изыскиваются специально, когда энергия напряжений в социуме достигает известного

предела. Душа имеет потребность любить и ненавидеть.

Моралисты всех времен призывали людей к миру и согласию. Между тем, человечество всегда воевало. Едва ли был период в истории, когда не происходило бы

вооруженного столкновения. Взаимоотношения примитивных групп почти всегда -

враждебны. Греческие города постоянно воевали друг с другом. Так же вели себя

русские княжества и индейские племена. В цивилизованных обществах делаются

энергичные попытки устранить вражду. Написано немало трактатов о "вечном мире",

который должен наступить в результате взросления и вразумления человека. Однако

две мировые войны между цивилизованными народами Европы опровергают, по всей

видимости, эту теорию. И все же функциональность согласия и любви в обществе

кажется более очевидной, чем необходимость вражды и ненависти. И уж вряд ли

нужно разъяснять, чем грозит человечеству крупномасштабная война в современных

условиях, на рубеже третьего тысячелетия.

Любовь встречается реже, чем вражда, потому что она возникает при стечении

многих обстоятельств, связанных с возрастом, наклонностями, социальными и

родственными отношениями, сходством глубоких интересов. Для возникновения вражды

достаточно даже одного мелкого повода. Применяя закон термодинамики, мы можем

сказать, что вражда выражает тенденцию к самопроизвольному росту энтропии, к

хаотизации, тогда как любовь есть неэнтропийный процесс и, чтобы она возрастала,

необходима работа души. Тем не менее, Зиммель подчеркивает тесную связь между

враждой и любовь и сосредотачивает внимание на функциональности вражды.

Стихийное отвращение, даже чувство ненависти, между мужчиной и женщиной не имеет

определенных оснований. Однако оно есть символ здорового, целостного бытия,

часто - прелюдия к страстной любви.

Тесную близость между людьми трудно поддерживать, потому что душевно-духовные отношения, в отличие от материально-экономических, не могут быть статичными.

Душа человека - всегда в движении и у каждой души - свой путь. Поэтому общество, нуждаясь в гарантиях надежности и душевной близости, выдвигает множество

запретов на инновации в действии и мысли. Чтобы согласовать два императива:

социальной надежности и душевной близости, церковь выдвигает догмат о таинстве и

нерасторжимости брака.

Чем тоньше, глубже, живее связь между людьми, тем легче она рвется. Гениальные

творческие личности сближаются на короткое время, а потом - расходятся. Общие

интересы, общая идеология особенно сильно провоцируют вражду. Если единство,

общность стали чем-то само собой разумеющимся, то всякое отступление от них

воспринимается болезненно.

С чужим человеком мы соприкасаемся лишь отдельными "точками души", пряча себя в "скорлупу сдержанности". Но в семье или политической партии конфликты могут

вспыхивать из-за пустяков. Обвинения в предательстве, ереси возникают на почве

идейной или духовной близости. Тем не менее, хорошо воспитанные и гармоничные

люди именно в момент конфликта осознают, сколь незначителен он по сравнению с

благодатным чувством близости, любви или дружбы. Это возможно потому, что высоко

развитые люди способны сочетать полную самоотдачу с полной внутренней свободой.

Однако для большинства людей, находящихся в близких отношениях, характерны

неосознанная зависимость, недоговоренности, желание господствовать. Чтобы

ограничить эти деструктивные тенденции, приходится поддерживать некоторую

оптимальную дистанцию

Смысл любви, ее функциональность - понятны. Любовь помогает выживанию,

обеспечивает поддержку, надежность, прочность общественных связей. Но зачем

нужна вражда? Почему она шире распространена, чем любовь? Почему она так легко

вспыхивает и так трудно бывает ее погасить?

Вражда "востребуется" во-первых, для поддержания конкуренции, которая необходима в экономике, науке, искусстве. Некоторая доля враждебности активизирует

взаимоотношения, делает их более живыми и интересными. Во-вторых, вражда

выступает как защитный механизм. Мы враждебны к тем, кто нас унижает, заставляет

усомниться в нашей ценности и достоинстве. В-третьих, вражда - инструмент

обновления жизни. Вражда "отцов и детей" помогает обществу развиваться, быстрее

отказываться от устаревших традиций. Вражда привлекает внимание к новым спорным

пунктам, заставляет сосредоточиться на них. Конфликт служит сигналом к началу

перемен и даже к сближению. Внедрение инноваций часто связано с враждой, с

подготовкой к войне. Многие научные открытия сделаны, как известно, благодаря

гонке вооружений. В-четвертых, вражда, согласно Зиммелю, предшествует сближению

и любви, служа как бы "отступлением для разбега". Вражда помогает взаимодействию

культур. Плодотворный синтез многих этнических сообществ произошел в результате

войн. В-пятых, вражда подогревает спор, в котором рождается истина. Истина

нередко уясняется и устанавливается в результате длительной борьбы партий, ценой

крови и жертв. Далеко не всегда можно прийти к истине прямым и мирным путем.

Зиммель считает конфликт конструктивным механизмом социальной жизни. В отличие

от Маркса, который стремился к осознанию антагонизма между классами для того,

чтобы начать войну, революцию, Зиммель считает, что чем ближе мы подходим к

осознанию конфликта, тем легче преодолеть его путем компромисса. В развитии

вражды, как и в любви, интеллект следует за чувством. В мелкий конфликт

постепенно вовлекаются все более мощные силы. Враждебное противостояние чаще

всего есть результат стихийного развития конфликта, возникшего по

незначительному поводу.

4. Формальная социология.

Естествознание существенно отличается от социологии. Первое есть образец науки,

и оно строго организовано. Вторая состоит из знаний, рассеянных во всех областях

культуры: мифе, религии, искусстве, исторических хрониках и биографиях. Почему

возможно естествознание как наука? Во-первых, потому что мы можем воспринимать

природные объекты с помощью ощущений (цвет, тепло, движение и т.п.). Во-вторых,

существуют, как показал Кант, универсальные, присущие всякому сознанию формы

восприятия (время, пространство, причинность, закон, факт) под которые мы можем

"подводить" все то, что видим и представляем. В-третьих, человек, познающий

природу, может отделить себя от объекта познания. Мы "встроены" в природу как

живые существа, но в процессе познания способны отвлечься от наших естественных

связей и потребностей, быть беспристрастными. В-четвертых, наше познающее

сознание - это одно, а познаваемый предмет - совсем другое.

Все эти условия отсутствуют в социологии. Во-первых, здесь нет никаких ощущений, которые шли бы непосредственно от предмета - общества. Оно - незримо,

неосязаемо. Само существование общества как особой реальности, подвергается

сомнению. Социологический "номинализм" выводит понятие "общества" как целого из

суммы представлений отдельных людей, которые на основании своего опыта и в

соответствии со своими практическими задачами конструируют образ общества,

который потом "обобществляется". Во-вторых, не существует универсальных

априорных форм социального познания. В каждую конкретную эпоху люди исходят из

непреложных для них представлений о правах, свободах, священном и преступном,

благородном и низком, об иерархии и функциях различных классов. Но уже при жизни

следующего поколения эти незыблемые, казалось бы, представления могут быть

ниспровергнуты и осмеяны. В-третьих, исследователь общества сам является его

членом и подвержен всем предрассудкам и влияниям своего времени. Универсальному

естественнонаучному разуму соответствует в науке об обществе какой-то

культурно-исторический тип рациональности - способности к социальному обобщению,

ориентированной на компромисс, сочетание в единой картине реалий и символов,

разных, подчас противоположных, точек зрения. Более того, само сознание есть в

значительной своей части - по содержанию, мотивации, направленности - социальный

феномен, элемент общества. Именно через сознание и целеустремленные контакты

конституируется сеть взаимодействий, составляющих социальную систему.

Посредством языка, верований, информации, целостных установок, формируются устои

общества, тогда как естественные - возрастные, половые, пищевые, стадные формы

взаимодействия составляют лишь его природную основу.

В-четвертых, естествознание - морально нейтрально. Никого не задевает, скажем,

изучение спаривания у животных. Но человек засекречивает не только свои

естественные отправления, но и многие мотивы общественной деятельности и

общения. Властолюбие, славолюбие, корыстолюбие, всякого рода "комплексы

неполноценности" редко признаются побудительными силами общественных действий.

Социолог ищет такую сущность, такие глубинные интересы, императивы, тщательно

маскируемые, которые, будь они эксплицированы, вызвали бы у многих взрыв

негодования и сама социология оказалась вы "подрывной наукой". Чтобы не быть

таковой, она часто становится наукой апологетической и обосновывает действия

власти.

Самые важные политические решения представляют собой тайну, вызывающую жгучий интерес. Глубокая и верная истина социологии была бы раскрытием тайны. И коль скоро такое раскрытие происходит, социологическое знание становится частью

идеологии - господствующей или революционной. Фактически, социология все время

колеблется между критикой и апологетикой, рискуя и в том, и в другом случае

своей научной репутацией. Попытки же выстроить политически и морально

нейтральную социологию приводят к тому, что она становится неинтересной и никому

не нужной. Вот некоторые из препятствий, мешающих конструированию социологии как

науки.

Осознавая их, Зиммель предлагает выстраивать ее не как науку об "обществе

вообще", а как науку о типичных, повторяющихся социальных ситуациях, связях,

положениях, которые наблюдаются во многих обществах. Их он называет "социальными

формами". Они подлежат оценке, моральному истолкованию - в соответствие с

историческим контекстом и ценностями исследователя.

Социология возникает из практических задач управления, социальной работы,

образования, политической борьбы. И она может стать наукой, если поставит в

центр своего внимания устойчивые формы общения, социального взаимодействия,

которые видны уже на групповом уровне. Это, например, господство, подчинение,

мода. Социальные формы можно наполнить широким политическим, моральным,

религиозным содержанием. Речь идет о "чистых формах социализации", определяемых

природой человека и характером социума. Они же являются и формами познания,

аналогичными формам познания Канта. Социальные формы - продукт практического

взаимодействия индивидов и связанного с ним переживания и осознания реальности.

Война, семейная жизнь, научное общение - вот примеры форм взаимодействия. Их

осознание включено в эти формы.

Задача выделения главных форм социации очень увлекала Зиммеля. Однако решить ее удавалось лишь в простых случаях. Например, Зиммель отмечает значение количества людей в группе с точки зрения возможных в ней процессов и состояний. Так "диада" может существовать в форме соперничества, вражды, дружбы, господства и

подчинения. Но в "триаде" возможны более сложные комбинации. Два лица

соперничают. Третье, стоящее ниже по уровню развития, чем два других, может, тем

не менее, возглавить группу, выполняя посредническую роль и представляя группу в

обществе. Чем больше группа, тем меньшую роль играют интеллект и моральность, и

тем больше значение властных, коммуникативных качеств, а также внешнего облика

личности - в процессе завоевания власти и социального статуса. Многочисленной

группой легче управлять одному лицу. Поэтому большие страны тяготеют к монархии,

а малые - к демократии.

Формы непосредственно связаны с процессами изменения социального порядка,

социальной структуры. Но эти процессы неотрывны от "содержаний", то есть

переживаний, интересов, настроений. Так, процесс расслоения общества на элиту и

массы, на аристократов и простолюдинов, связан с борьбой материальных, властных

интересов, которые, в свою очередь, обусловлены содержанием народного

менталитета и ценностями общества.

Зиммель уподобляет формальную социологию - геометрии, изучающей формы и

отвлекающейся от содержания. Другая аналогия - грамматика, которая исследует

языковые конструкции безотносительно к смыслу высказываний. Третий пример -

формальная логика. Логика, ведь, не только и даже не столько наука, сколько

практическая форма организации и передачи знаний от одного человека к другому.

Она помогает защитить передаваемую информацию от искажений, не позволяет

превратить коммуникацию в известную игру, называемую "испорченный телефон".

Однако когда человеческие отношения или конкретный разговор стараются всецело

подчинить правилам логики, это выглядит так, как будто весь смысл человеческого

общения сводится к передаче информации. Да и в самом познании мы постоянно видим

присутствие случайных ассоциаций, озарений, интуиций, которые нарушают логику.

Все это нужно принимать во внимание, если мы хотим понять сущность, функции

социальных форм. Зиммель говорит, например, о бюрократии в смысле Вебера как о

естественной, нормальной, эффективной форме управления и поддержания порядка. Но

что происходит, когда бюрократия ожесточается с возрастанием армии, чиновников,

понижением их компетенции или проникновением бюрократизма в такие творческие

сферы как наука или искусство? В этих случаях бюрократия перестает быть

адекватной формой управления, она "отслаивается" от содержания, деятельности и

превращается в помеху для развития группы.

Чистые формы обнаруживаются лишь в редких случаях, поскольку форма и содержание в обществе неизбежно переходят друг в друга.

Что же представляют собой "формы" в переводе на обыденный язык, на практический уровень сознания?

Во-первых, это границы свободы, поставленные классовыми или сословными рамками жизни. Во-вторых, всеобщие морально-правовые нормы. В-третьих, способы общения и достижения целей в коммуникации, принятые в данном обществе. В-четвертых, идеальные типы в веберовском смысле, служащие как в науке, так и на бытовом уровне сознания для классификации, упорядочивания и понимания пестрого потока жизненных явлений.

Так, имеется нечто общее в таких учреждениях, как Двор Людовика XIV,

Госдепартамент США, ЦК КПСС, Совет директоров промышленного треста. Все это -

представительные, властные, организующие центры, в которых сталкиваются,

согласовываются разные мнения, "лоббируются" интересы периферийных групп,

принимаются решения, складывается политическая линия. Сходны по форме:

политическая партия, воровская банда, религиозная секта, подростковая группа,

научная школа. Что у них общего? Свой "климат мнений", "язык", внутренняя

структура лидерства и соподчинения, наличие "ортодоксии", возникновение время от

времени "ересей" и "расколов", борьба с отступниками, предателями,

инакомыслящими.

Наконец, в-пятых, форма выступает как модель поведения, социальная роль, дискурс (например, отцовский, начальнический, пропагандистский, исповедальный). Дискурс усваивается в процессе научения и социализации и может обогащаться или

ослабевать и вырождаться в каждом последующем поколении. Но, как бы то ни было,

дискурс и роль - как формы - существенно влияют на содержание сознания,

трансформируют мысли и чувства личностей в определенном направлении.

Акцентируя значение социальных форм, Зиммель "отталкивается" от распространенных

мистических понятий "народного духа", "души народа", "исторической миссии",

"народной идеи", которые, якобы, помогают осмыслить общество, историческую

эпоху. Он хотел бы представить историю и изменения в общественных структурах как

процесс трансформации безличных социальных форм. Но, будучи

мыслителем-персоналистом и эстетиком, он не смог глубоко продвинуться в этом

направлении. Ведь "проецирование" личностных субъективных содержаний в образы

социальных феноменов и исторических процессов - неизбежный момент социального

познания. Война, революция, социальная реформа, государственный переворот часто

принимают вид "мужественных поступков", "предательств", "роковых ошибок",

"смуты", "безвременья". Это не должно мешать изучению объективных факторов, но

может способствовать лучшему пониманию исторической и человеческой значимости

событий.

Зиммель не мог не чувствовать односторонности своей формальной социологии и

стремился восполнить ее "теорией понимания". Он говорил, что понимание формы,

социального феномена, достигается в процессе критики, сомнений, проблематизации

темы таким способом, который понятен современникам. Даже отдаленные события

древности подлежат "понимающей интерпретации". Но это не все. Признав

субъективность своих постулатов и оценок, социолог должен выявить и описать еще

и собственные ценности, повлиявшие на выбор предмета и методов изучения. Нельзя

основывать познание общества на личном опыте. Но и избежать его в процессе

исследования - невозможно. Весь богатейший спектр человеческих чувствований;

любви, ненависти, презрения, восхищения, богоборческих стремлений и фанатичной

веры необходим в работе историка и социолога, теоретика и феноменолога. Культура

осознается лишь на основе полноценного личностного опыта жизни.

Зиммель предложил обширный список социальных форм. Некоторые из них глубоко проанализированы. Но не существует их четкой общепризнанной классификации.

Разные исследователи группируют формы по-разному.

Формы отличаются друг от друга по степени их дистанциированности от потока

жизни, от ее стихийных содержаний. Ближе всего к жизни, к ее содержанию, стоят

личные, интимные формы - дружба, любовь. Однако и они могут стать формальными,

превратившись в стереотипы массовой культуры. Несколько дальше от жизни

находятся экономические, политические, хозяйственно-бытовые и публичные

творческие формы, в которых непосредственные движения душевной жизни смешаны с

мощными идеологиями и взаимодействуют к тому же с властными структурами. Еще

дальше от жизни стоят научные, философские, художественные формы, которые

стремятся к полной независимости от массового сознания и от "социального

заказа". Наконец, самые "чистые" формы социации - это игровые формы. Сюда

относятся специально организуемые игры детей и взрослых и, кроме того,

"вкрапления" архаических обрядо-праздничных форм в естественный социум. Наконец,

возможны реликтовые формы поведения, осуществляемые по принципу: "искусство для

искусства" или "наука для науки".

Было сделано немало попыток классифицировать социальные формы. Так, выделены были:

- ситуации: тяжба, обмен, предательство, подкуп;

нормы: правовые, моральные, психологические;

- социальные типы личности: чужак, бедняк, аристократ, лидер;

группы: семья, тайное общество, политическая партия, любовная пара, корпорация,

община;

- групповые структуры: иерархия, централизм, либерализм;

устойчивые формы межиндивидуального взаимодействия: конфликт, компромисс,

господство, подчинение;

- крупномасштабные социокультурные процессы: разделение труда, урбанизация,

секуляризация, колонизация.

Ясно, однако, что социологический и культурологический анализы форм продуктивны лишь в социокультурном и историческом контексте с учетом формы и содержания.

В самом грубом приближении формы - это объективная культура. Содержания -

субъективная. Формы - социальны, безличны. Содержания - индивидуальны,

личностны. Формы - внешний слой сознания. Однако их устойчивость и повторяемость

обусловлены тем, что они вырастают из глубинных - врожденных, бессознательных -

"архетипов" (в смысле Юнга). Так, например, аристократ - это положение в группе,

статус, совокупность групповых мнений. Но сущность аристократизма "в

благородстве крови, рождения", в том, что человек убежден в своей принадлежности

к привилегированному слою. Бедняк - тоже форма. Она не обязательно связана с

отсутствием денег. Бедняка жалеют, презирают, к нему относятся свысока или

помогают. Сущность бедности - "несчастное сознание", лишенность чего-то такого,

чем все располагают в силу обычного порядка вещей.

Распространена также тройственная классификация социальных форм Зиммеля:

процессы, типы, сценарии развития.

Мода - это процесс. Ее не существовало в древности и в Средние века. Она

приходит на смену народным традициях и политическому деспотизму. Мода связана с

урбанизацией и модернизацией. Выходящие на авансцену жизни новые слои

подчеркивают с помощью моды свою независимость от старых авторитетов и

официальной власти, желают быстрее утвердить свое особое положение. Потребность

в идентификации с передовым культурным слоем проявляется в виде моды в массовых,

демократических обществах. В кастовом, закрытом государстве мода не нужна.

Венецианские дожи одевались в одинаковую черную одежду. Одинаковые гимнастерки,

френчи, мундиры, носили партийные функционеры в эпоху Гитлера и Сталина. Мода

свидетельствует о возможности индивидуальных достижений. Ведь "успеть за модой"

могут не все. Модно одетый человек доказывает, что у него есть вкус, энергия,

находчивость. Мода привлекательна тем, что дает чувство настоящего, ощущение

времени. Это - самоускоряющийся процесс. То, что стало особенно модным,

распространенным, уже не свидетельствует о личных достижениях и "выходит из

моды". Мода - универсальна. Она касается не только длины юбок и брюк, но и

политических убеждений, философских идей, научных методов, религиозных исканий,

любовных отношений.

Мода, казалось бы, добровольна. Но она же и принудительна. Ее можно считать

демократическим эквивалентом политической и культурной тирании. Петр Первый

насильно стриг бороды своим боярам. Современный политик сам ищет себе

парикмахера, консультируется с психологами, чтобы выработать привлекательный,

популярный имидж. Мода - поприще для бездарных, зависимых славолюбивцев. Но она

функциональна: заставляет работать промышленность, помогает сплочению новых

групп и сословий, служит орудием коммуникации, продвижения "вверх" одаренных

личностей.

Вторая категория форм - социальные типы. Здесь мы наблюдаем особое разнообразие.

Типами, по Зиммелю, являются: богач, бедняк, авантюрист, аристократ, циник,

кокетка, профессионал, дилетант, "свой человек", чужак и ряд других. Как и в

примере с модой, мысль Зиммеля при характеристике социальных типов движется

диалектически: от субъективного - к объективному, от символического - к

функциональному, от внешнего, формального - к содержательному, внутреннему.

Интересна, например, характеристика аристократа. Этот тип гордится своей

родословной. Он не будет бороться за "права и свободы личности". Ему свойственно

врожденное чувство равенства со всеми живущими и, одновременно, принадлежность к

элите. Аристократ дорожит своей личной свободой и независимостью. Он не

выставляет на вид своих увлечений. Внешне сохраняет спокойствие - и в радости, и

в горе. Ограничивает свои контакты кругом "приличных" людей. Избегает

профессионализма, нормированного труда ради заработка. Он может знать больше,

чем профессионал, но всегда подчеркивает свою принадлежность к праздному классу,

гордится своим дилетантизмом.

Аристократ - человек досуга. Снобизм многих аристократов, их искусственная

холодность и жесткость в общении, позволяют им поддерживать единство сословной

жизни, иметь высокие стандарты личных достижений, в том числе в философии и

науке, искусстве, коллекционировании картин, редкостей. Аристократизм требует

ношения маски, подчас ослабляет душевные силы, ведет к вырождению знатных родов.

Но он имеет ценность, как образец безупречного поведения, разоблачающий

"плебеев", вульгарность и невоспитанность "нуворишей".

Аристократ никуда не спешит, ничем особо не интересуется, часто имеет скучающий вид. Тем не менее, поддерживать аристократию с ее традициями должна каждая зрелая нация. Характерна популярность аристократов среди англичан, склонных

гордится своим либерализмом и демократией.

Интересной и перспективной для социологических прогнозов формой являются

сценарии развития. Они приходят на смену простым экстраполяциям и линейным

прогнозам. Сценарий развития группы, исходящий из возрастания количества ее

членов, намечает в качестве следствия целый веер взаимодополнительных или

конфликтующих тенденций: разделение труда, рост конкуренции, интенсификацию

обмена, уменьшение сплоченности, возрастание свободы и ответственности

индивидов, усиление уникальных и социальных характеристик личности. При

построении сценариев развития сочетаются точный анализ, интуиция и

социологическое воображение. Именно этот вид форм показывает специфику

социальной науки: вырастая из практических задач и наблюдений, она поднимается

до сложной абстракции, и затем вновь трансформируется в практику.

Обрисованные Зиммелем социальные формы близки к формам художественным и легко

могут быть иллюстрированы типами героев и сюжетами литературных произведений.

Сближение социологии и художественной литературы - характерный симптом перехода

от "позитивистской" социологии к культурологии.

5. Философия жизни и культуры.

В своей философии Зиммель опирается на идеи Гегеля, Шопенгауэра, Ницше,

Бергсона, предвосхищает более поздние идеи экзистенциалистов, добавляя к этому

свойственные ему самому психологизм и скептицизм. Категории, которые наиболее

глубоко и содержательно определяют, по его мнению, Бытие, это Природа, Жизнь,

Дух, Общество, Культура.

Жизнь - исходное, самое глубокое понятие. Она иррациональна, самодостаточна,

способна мобилизовать и преобразовать любые природные объекты. Только через нее

может актуализироваться дух. Жизнь - это непрерывный поток бытия. В ее

стремительном напоре различаются действительность и долженствование. Жизнь

стремится к должному, идеальному, к тому, что выше, значительней ее самой.

В каждый данный момент духовное содержание жизни противостоит ей как долг,

идеал, ценность, значение. Достигнув их, жизнь сбрасывает с себя материальные,

идеальные и социальные оболочки, формы, которые служили ступенями на пути к

свободе, и утверждается в чистой духовности. Общество и культура оказываются,

таким образом, продуктами и инструментами жизни, а животная витальность и дух -

ее низшей и высшей сущностями. Такова общефилософская картина бытия по Зиммелю.

Культура делится на объективную и субъективную. Первая есть продукт труда и

мысли многих поколений, которые жили и творили, не зная, во что, в конце концов,

выльется суммарный результат их деятельности. Идеи, вещи, социальные нормы

приумножаются с каждой новой эпохой, сливаются друг с другом в силу непонятного

для нас закона, стремясь к чему-то целостному. Объективная культура вырастает

как бы по воле некоего Абсолютного Субъекта, который пользуется людьми как

временными "наемными рабочими" для реализации неведомых нам целей. Но человек

имеет свои требования к культуре. Отдельный индивид усваивает знания, нормы,

художественные образы для того, чтобы проявить и развить собственный "кусочек"

природы, данный ему от рождения. Так возникает субъективная культура, которая

оформляет, организует и гармонизирует личность изнутри, определяя место всех ее

склонностей и дарований, давая простор каждому из них. В момент творчества

культурные явления соответствуют жизни, но, по мере ее обогащения и утверждения

становятся ей чуждыми, даже враждебными. Примеров тому - множество: астрономия,

служившая потребностям земледелия и мореплавания, начинает развиваться как

самостоятельная наука; социальные роли, лишаясь практического содержания,

становятся театральными персонажами; политическая и экономическая борьба

становится игрой; войны постепенно заменяются спортивными состязаниями; любовь

принимает форму кокетства и т.д. Культурная форма воплощает некое постоянство

бытия. Поток жизни сносит устаревшую форму и заменяет ее новой. Причем, процесс

этот повторяется вновь и вновь. Жизнь, сама по себе, бесформенна, но

целесообразна. Культура - оформлена, но чередование ее форм не имеет цели помимо

самой жизни.

Объективная культура впитывается жизнью, становясь культурой личности. Она

является образовательным и воспитательным ресурсом человечества. Чем богаче,

разнообразнее объективная культура, тем содержательней жизнь. Но рост свободы и

образовательного потенциала культуры - лишь одна из видимых тенденций, которая

по силе уступает другим, гораздо менее благоприятным. Среди них выделяется, по

крайней мере, три: профессионализация, индивидуализация и массовизация.

Культура профессионализируется. Высшие уровни науки, техники, искусства,

политического управления становятся все менее доступны массам, требуют все

большей подготовки и соответствующих способностей. Профессионализация отчуждает

людей друг от друга и делает их глухими и слепыми в отношении общего движения

жизни.

Выбор жизненного пути индивидуализируется. Традиции, групповые интересы, даже полученное уже образование и воспитание все менее сковывают личность в ее

жизненном выборе. Это дает чувство надежды. Но вместе с нею усиливается конфликт

объективной и субъективной культур. Личность, даже если она правильно оценивает

свои возможности, осознает значимость общечеловеческих ценностей, все же

оказывается ничтожно малой величиной, все чаще становится игрушкой, бумажным

корабликом, гонимым ветрами объективных стихий культуры: миграциями, войнами,

революциями.

Наконец, усиливается массовость культуры. Культура из центров ее производства,

расположенных преимущественно в США и Европе, стихийно распространяется в виде

информации, книг, кинофильмов, моды, политических стереотипов и сознательно

насаждается властвующими элитами с целью сделать массы более послушными, менее

сознательными. Образование и воспитание не защищены от массовой культуры.

Правильно выбрать свой путь, осознать свое призвание становится из-за этого все

труднее. Человеку все реже удается достичь совпадения "центра" своей личности с

центром объективной культуры и даже той ее части, которая избрана им в качестве

своего удела (язык, конфессия, ремесло, круг общения, политическая партия и

т.п.).

Итог всех этих тенденций тот, что мир духа, вовлекая в себя человека,

обнаруживает множество автономных центров развития: религиозных, философских,

этических, национальных. Человек не может жить, не собирая вокруг себя единого

личностного центра. Однако входящие в него компоненты оказываются все более

автономными, фрагментарными, не согласующимися друг с другом. Личность делается

калейдоскопической. Про человека можно сказать, что он - "ткач, который сам не

знает, что ткет".

Таким образом, Зиммель присоединяет свой голос к критикам "отчуждения", прежде всего, к Фейербаху и Марксу. Суть отчуждения в том, что продукты творчества

отдельных индивидов, будучи объективизированы и включены в динамику социальных

стихий, уже не контролируются ни личностью, ни каким-либо социальным институтом.

Адепты религиозных и философско-политических учений столь далеко уходят от своих

учителей, основоположников какой-либо доктрины, что ее основное ядро -

забывается, вытесняется, а второстепенные мотивы начинают доминировать. Ядро -

дробится, из него вырастают вторичные идеологии, которые вступают в схватку друг

с другом. Идеологии дробятся. Складывается мощный фрагментарный слой объективной

культуры. В своей целостности она становится более мнимой, "виртуальной", как

сказали бы мы в век Интернета. Системные построения, моделирующие культуру,

сколь бы они не были выверенными, оказываются далеко стоящими от жизни. Жизнь не

хочет оформляться в систему, не поддается осмыслению в качестве таковой. Эту

ситуацию можно выразить и по-другому: современный человек все менее ясно

понимает, где, в качестве кого и зачем он живет. Объективная культура

обогащается, а личность становится все менее просвещенной. Плюрализму,

расколотости объективной культуры соответствует расколотость личности,

релятивизм ценностей. Индивид как бы "растаскивается" в разные стороны

враждующими между собой потоками жизни. Продукты культурного творчества

становятся все более совершенными - благодаря развитию техники и тому, что над

ними работает много рук и умов. Но овладеть ими становится все трудней.

Обогащение объективной культуры приводит к тому, что степень участия в ней

каждого индивида уменьшается. Все труднее становится понять целостность культуры

и то, каким образом можно ею управлять. Даже развитие науки не столько

обнадеживает, сколько тревожит. Мы получаем больше знаний, но предвидеть их

воздействие на общество, на ход исторического процесса мы не можем. Оказывается,

что лишь в самых примитивных формах наука и техника подчиняются волевому и

разумному контролю. В развитых формах они подчиняют себе человека. Эту мысль

Зиммель развивает дальше в отношении языка, религии, морали, искусства. Даже

религия - "эти крылья души, призванные вознести ее в мир духа" - приобретает

собственную логику развития и вместо того, чтобы пробуждать дремлющий дух -

сковывает его.

В философии Зиммеля можно различить, по крайней мере, три аспекта: этический,

философский и культурологический.

В этическом аспекте, наиболее популярном, связываемом обычно с ницшеанством,

философия жизни выглядит, как призыв отождествить себя с жизнь, отбросив все

искусственное, дав полную свободу ее творческому потоку. Здоровый жизненный

инстинкт направлен на рост, накопление, реализацию сил, возрастание творческой

мощи.

Растительность, животный мир, физиологические инстинкты - это лишь низшее

основание жизни, которая достигает апогея в человеке, одухотворенном и

обогащенном культурой. Величие целей, сила мысли, чистота сердечных побуждений,

способность создавать прекрасное - вот в чем проявляется цвет жизни. "Этика

жизни" несовместима ни с благодушным гедонизмом, ни с самоотречением и

смирением. И чувственные наслаждения, и жесткая дисциплина возможны и даже

необходимы тому, кто овладел искусством жизни, твердо встал на путь

саморазвития. Но социальные формы, равно как и догматически понятые ценности не

должны подавлять жизнь, которая находится в вечном движении и ни на чем не

успокаивается.

Соглашаясь с Ницше, Зиммель протестует против альтуристически-демократических

требований, с помощью которого сильного человека стараются сделать слугой

слабого, "здорового - превратить в сиделку у постели больного". Главный вектор

жизни направлен на увеличение ее внутренней мощи и богатства. Смысл и цель жизни

- не в построении чего-то внешнего, отдаленного, а в том, что мы делаем "здесь и

теперь". Смысл данного исторического момента состоит в преодолении сегодняшнего

человека - последующим, высшим типом. "Этика жизни" сочетает в себе

эллинистический стоицизм, категорический императив Канта и идею "вечного

возвращения" Ницше. Суть ее не в том, чтобы строить свое счастье или

способствовать благу большинства. Нужно искать свое дело, долг, призвание.

Нашедший их становится свободным и обретает смысл жизни. Приняв жизнь во всей ее

полноте, он отдает себя во власть мужественных, "победорадостных" инстинктов. Он

"попирает ногами" мечту о благополучии - мечту торгашей, моралистов и

демократов. "Все великое в жизни создавалось дисциплиной сильного страдания".

Проекция философии жизни на мораль и политику требует признания иерархии в

обществе, "пафоса расстояния между людьми". Этот пафос должен воодушевлять тех,

кто "внизу" - стремиться "вверх", а тех, кто "вверху" - честно делать свое дело.


В философском аспекте жизнь оказывается наиболее "смыслоемким" понятием,

преодолевающим старые философские антитезы. Жизнь есть единство субъективного и

объективного, материального и духовного, ставшего и становящегося, природного и

культурного, бренного и вечного. Жизнь достигает своего апогея в человеке. В нем

она максимально одухотворяется, становится сверхприродной и приобретает

космические масштабы. В человеке скрещиваются все потоки жизни и бытия. В нем

жизнь движется "изнутри во вне", то есть превращается в творчество "субъективной

культуры". И "извне во внутрь", становясь "субъективной культурой". Культура

рождается как раз в точке пересечения центробежного и центростремительного

потоков жизни. Она есть форма жизни, которая позволяет ей "пробудиться",

приобщившись к духу, проявить то, что находится в "дремлющем состоянии".

Жизнь есть череда противоречивых переживаний, в которых сливаются бытие и

сознание. Таких, как любовь, страх, вражда, долг, вина, покаяние. Культура - это

религия, наука, философия, мораль, искусство. Все это - преходящие,

материалистические формы жизни, благодаря которым она утверждает себя, обретает

смысл. Но жизнь - бесконечна, бессмертна, незавершаема. Культура же - конечна,

бренна, стремится стать законченной и совершенной.

В каких-то узловых моментах культура и жизнь, форма и содержание - совпадают.

Благодаря этому поток истории приобретает вид непрерывности. Хаос жизни

становится порядком в культуре. Но как только система культурных форм перестает

вмещать в себя новые приливы жизненных сил, она омертвевает, трескается,

превращается в руину. Жизнь имеет огромную потребность в культуре. Только в ней

она видит цель своего движения. Но существует глубокая и непреходящая вражда

между жизненно-творческим, душевным процессом и объективными формами культуры.

Жизнь всегда стремится вперед. Человек талантливый, проницательный, овладевший

искусством жизни, постоянно меняет свою стратегию. Овладевая новыми формами

культуры, он старается удержаться в "центре своей личности", сочетая

пластичность и устойчивость. Но широкие массы ведут себя иначе. Они ждут реформ,

революций, новых философских концепций, в которых откроется, наконец, одинаковая

для всех истина и которые приведут жизнь в окончательный порядок. Однако

проходит немного времени и культурная форма, только что казавшаяся совершенном,

становится тесной и разрушается.

Зиммель отмечает, что борьба жизни и культуры впервые была ясно

продемонстрирована Марксом на примере истории мирового хозяйства. Экономические

силы создают соответствующие им формы производственных отношений, идеологий,

перерастают их, заменяют новыми. Но экономические силы - лишь часть жизненных

сил. Культура стремится охватить единой идеей все "жизненное пространство".

Типические черты каждой большой эпохи проступают, по Зиммелю, в ее центральной

идее, в которой реальное, должное и идеальное - сливается.

Для классического греческого мира центральной была идея Единого Божественного, Субстанционального Бытия, воплощенного в пластических формах, легко ощущаемых благодаря восприимчивости человека к прекрасному. На ее место христианское Средневековье поставило Бога, в котором видели Истину, Причину и Цель всего существующего и который отличался от языческих богов своей интимной связью с

душой человека, освещал его внутренний мир, требовал свободного повиновения и

преданности. С эпохи Возрождения высшее место в духовном мире стало занимать

понятие Природы. Она представлялась сначала единственным предметом для

эстетического созерцания, науки и философии, образом поведения для личности,

источником знаний, необходимых для жизненного обустройства. В XVII веке под

влиянием реформации, углубления философской рефлексии, преобладающее значение

получает понятие "личного Я", как некоторой данности и в то же время -

возможности, требующей реализации. Личность творца, мыслителя, реформатора

оказывается в центре мира. Индивидуалистическое мировоззрение усиливает хаос в

обществе и подталкивает к созданию смелых всеобъемлющих социальных проектов.

Выработанное в XIX веке понятие "общество" все же не стало знамением эпохи.

Основанные на нем социальные движения охватывали лишь небольшую часть

интеллектуальной и политической элиты. Социалистические требование "растворения

личности" в обществе или противоположный ему либеральный принцип "прав человека"

так и остались, в основном, фикциями. И лишь на пороге XX столетия широкие слои

интеллектуальной Европы стали объединяться на основе философии жизни. Идея жизни

стала "точкой отсчета" для интеллектуалов, политиков, предпринимателей и творцов

искусства. Ее значение было подтверждено Ницше и Шопенгауэром, которые поставили

волю к жизни и власти впереди разума - как главную мотивирующую силу.

Вместе с тем, Зиммель отмечает, что философия жизни перерастает требования любой

конкретной идеи, формы, социальной группы. И вот его главный вывод: современная

эпоха характеризуется борьбой жизни против всяких форм. Бесформенная жизнь

утрачивает целесообразность, становится бессмысленной и хаотичной. В этом

состоит глубинная причина кризиса современной культуры. Зиммель иллюстрирует его

примерами из искусства, науки, философии.

Так, в искусстве популярен экспрессионизм. Смысл его заключается в стремлении

непосредственно проявить или усилить в художественном произведении внутреннюю

взволнованность, напряженность художника. Экспрессионизм избегает законченных,

гармонических форм и даже сознательно их ломает, чтобы показать, как они

стесняют творческую стихию жизни. В экспрессионистском искусстве идея жизни

воспринимается не только и не столько разумом, сколько интуицией и волей.

Мысль как бы сливается с жизненным процессом, становится жестом, криком,

свободным мазком кисти. Такое искусство, подобно самой жизни, разрушает всякую

форму. Оно безразлично к добру и злу, прекрасному и безобразному. С другой

стороны, экспрессионизм - это форма ради формы, искусство для искусства.

Подобная же тенденция проявляется в философии американского прагматизма. Будучи

поверхностным, интеллектуально несостоятельным учением, прагматизм, тем не

менее, верно схватывает главный мотив современного миропонимания. Познание

считалось раньше активностью ума, устремленного к объективной истине.

Самостоятельность, объективность истины прагматизмом оспаривается. Прагматики

утверждают, что к познанию нас толкает практические интересы, а истиной является

то, что "выгодно", благоприятно для жизни, оправдывается на практике. Не истиной

направляется поток жизни, а жизнь, напротив, творит и формирует истину так,

чтобы дать себе максимальную свободу.

Третий пример - из этической культуры. Речь идет о двух ложных непродуктивных

формах половых отношений: браке и проституции. Множество браков заключается по

причинам, не имеющим ничего общего с эротикой и любовью - ради наследства,

поддержания статуса, в силу эмоциональной неразвитости и неопытности. Так было

всегда. Жизнь в таком браке оказывается пустой и мучительной. Проституция -

древнейшая из профессий - стала почти легальной. Любовь в ней исчезает или

превращается в карикатуру. Брак и проституция - две формы, против которых

бунтует сегодня Жизнь, поскольку они заглушают самые сокровенные ее истоки. Но

вместо традиционного брака и проституции не предложено пока никаких других

приемлемых форм.

Все три примера, по мнению Зиммеля, об одном: история достигла такого пункта,

когда обычный в прошлом механизм смены одной формы культуры другой - больше не

действует. Жизнь, желая освободиться от всяких форм, стремится к недостижимому.

Взамен утопии стихийно льющейся свободной жизни, Зиммель предлагает создать

культуру, которая будет всегда и для всех духовно-содержательным,

личностно-значимым формотворческим процессом. "Все пространство жизни должно

наполниться культурным содержанием, мыслями и чувствами, действиями и судьбами,

и все они будут проникнуты тем своеобразным единством смирения и гордости,

напряжения и мирного покоя, активности и созерцания, которое можно назвать

религиозным. Жизнь с таким содержанием будет иметь абсолютную ценность, раньше

принадлежавшую только отдельным ее образованиям". Желая проиллюстрировать

сказанное, Зиммель приводит стихи Ангелуса Силезиуса:

Святой, когда он пьет,

Не меньше Богу угождает,

Чем когда псалмы поет".

6. Женская культура.

Оппозиция "мужского" и "женского" в природе и обществе - загадка, не разгаданная до сих пор. Очевидно, что "чистых" мужчин и "чистых" женщин - не существует.

Мужские и женские качества имеются в разных пропорциях у представителей обоих полов, но в чем смысл самой оппозиции?

Мужчина, по Зиммелю, существо экстравертное, становящееся, не имеющее

устойчивого центра. Смысл мужского бытия - в созидании вещей, произведений духа,

форм объективизированной жизни. Мужская стратегия, доведенная до предела,

привела бы к превращению человека в инструмент, к опустошению личности во имя

внешних достижений. Центр мужской личности слабо связан с периферией. Поэтому

мужчина может с воодушевлением предаваться занятиям, не соответствующим его

природе. Ему труднее, чем женщине осознать свое призвание. Экспансия вовне -

постоянная доминанта его действительности, которая сближается с доминантой жизни

как таковой, тоже стремящейся вырваться из всяких границ. Тоталитарный строй и

хаотизация мира - равновероятные результаты "чисто" мужской деятельности. Даже

внешний облик мужчины: угловатость мускулов, грубость очертаний руки говорят о

силе, агрессивности, характеризуют мужчину как эксцентрическое, инструментальное

существо.

Женщина по природе интровертна, целостна, инертна. Она обладает устойчивым ядром личности, которое легко и непосредственно выражается даже в самых

малозначительных действиях. Женщина не склонна задумываться о своем призвании и

предназначении. Она обретает смысл жизни не во внешнем деянии или реализации

отдаленной цели, а в сиюминутных поступках - жесте, мимике, речи. Женщина всегда

"у себя дома", тогда как мужчина - "всегда в пути". Если женскую стратегию

довести до крайнего предела, то мы придем к животному существованию или чистой

духовности, не имеющей никаких внешних, утилитарных задач. Если мужская природа

конгениальна жизни, то женская природа конгениальна человеческой природе. Ведь

особенность человека в том и состоит, что он, в принципе, способен и не иметь

внешней цели, тогда как всякое животное поставлено перед необходимостью жить за

счет чего-то или кого-то. Женщина возвышается над ходом времени. Мужчина

удовлетворен тогда, когда "растворяется" в нем. Женская деятельность направлена

не на переустройство мира, а на укрепление собственной души и ближайшего

окружения, которое есть для нее продолжение внутренней жизни. Мужчина живет

будущим и отдаленным. Женщина - настоящим и близким.

Женщина служит интересам сегодняшнего дня, создает дом, семью, охраняет те

границы и устои, которые существуют сегодня. "Верность" - ее экзистенциальная

характеристика. Мнение о "склонности женщины к измене" - ложно. Оно является

лишь плодом гиперболизированной мужской ревности, имеющей корень в том, чтобы

обладать женщиной как вещью. Мужчина - прирожденный нарушитель границ, часто не

в ладах с законом. Преступников, предателей, имморалистов больше среди мужчин,

чем среди женщин. Облик женщины - плывущая мягкость походки, непринужденность,

естественная красота телодвижений говорят о прочности и эмоциональной

насыщенности ее внутреннего мира, слитности внутреннего и внешнего. Истина

женщины - в ней самой, а мужчина должен найти, создать свою истину. Мужская

истина - инструментальна, соответствует задачам того дела, которым он занят.

Женская истина - онтологична, совпадает с ее бытием. Она не разделена на

"отрезки" рациональными проектами, сменяющими друг друга в процессе жизни.

Женщина легко, не задумываясь, реализует свои душевные стремления, не считаясь

часто ни с логикой, ни с этикетом. Непоследовательность, бестактность,

чрезмерная откровенность - свойственны женщине, но не из-за ее внутренней

"ненадежности", а потому, что ее сущность не соответствует безличным требованиям

господствующей мужской культуры. Женская энергия свободно выливается в действие

и в речь, тогда как мужчина долго сомневается и колеблется, прежде чем на

что-нибудь решиться.

Мужчина - логичней, рациональней, беспристрастней женщины. Отвлеченная философия

соответствует его душевной потребности. Но почему он философствует? Потому что

не ощущает непосредственного смысла жизни, ставит перед собой сомнительные,

труднодостижимые цели. Женщина менее склонна философствовать, ведь смысл жизни

она ощущает непосредственно.

Великое творение женщины - Дом. Значение дома для культуры часто не понимают, недооценивают. Домашняя жизнь считается чем-то малозначительным по сравнению с публичной жизнью. Однако именно дом является первичной "клеточкой" культуры. В доме снимается противоречие объективного и субъективного, а тревожащая текучесть жизни чудесный образом стабилизируется в определенных границах времени и

пространства. Только женщина способна вдохнуть жизнь в беспорядочный конгломерат

вещей, привычек, воспоминаний, которые мы называем домом. Мужчина приходит в

дом, но не создает, не поддерживает его. Объективная мужская культура - это

"бездомное" пространство, но каждый раз заново организуемое и наполняемое.

Женская профессия домашней хозяйки не исключает публичных духовных и творческих

функций. "Малые" пространства публичной жизни - салон, клуб, театральная сцена -

становятся живыми и уютными, как только женщина делает их подобием дома.

Сегодняшняя культура - наука, техника, торговля, военное дело - мужское

творение, ориентированное на внешнюю, отдаленную цель, а не на развитие личности

и облагораживание жизни. Мужчина свободно чувствует себя в раздробленном мире

внешних, отчужденных форм.

Это дает ему житейское преимущество перед женщиной, но не возвышает духовно. Нет уверенности в том, что культура и дальше будет сохранять свой отчужденный,

внедомашний характер. Феминистическое движение, как полагает Зиммель, имело

первоначально, хотя и смутную, но верную цель: покончить с отчуждением, создать

мир, подобный дому, "прозрачный" для личных отношений. Однако под влиянием

мужских установок, которые ассимилировались женщинами, начавшими заниматься

политикой и администрированием, феминистки "сбились с пути", стали добиваться

равноправия "внутри" специализированных областей мужской культуры, примирившись

с ее первоосновами. Успех сопутствовал здесь лишь меньшинству женщин, готовых

предательски идентифицировать себя с мужской ролью. Для женского большинства

доступны лишь "пробелы", "задворки" мужской культуры, которые мужчины сами либо

не хотят, либо не могут осваивать.

Тем не менее, успехи женщин в этих "пробелах" красноречиво свидетельствуют об их уникальных способностях, многие из которых не раскрыты, не выявлены, специально

никак не культивируются. Есть ряд областей культуры, в которых женщина действует

особенно успешно.

Во-первых, это - медицина. Не только лечение, но и медицинское обследование

часто оказывается неэффективным из-за того, что мужчина-врач не в состоянии

вчувствоваться в душевное состояние пациента. Он изучает и лечит "симптомы". А

женщина-врач вступает с пациентом в душевный контакт и улавливает тонкие связи

между направленностью характера и болезнью. Ее сочувственная позиция помогает

больному быстрее выздороветь.

Вторая перспектива для женщины - историческая наука. Ничего значительного нельзя сделать в истории, если ограничиваться рассудочной констатацией объективной

последовательности фактов. Огромное количество пересекающихся

причинно-следственных связей исключает возможность строго линейной, рациональной

схемы исторического процесса. Историк-женщина создает понятную и впечатляющую

картину событий интуитивно, поскольку легко может - в качестве мыслящей,

сопереживающей личности - поставить себя в центр исследуемого процесса.

Фантазия, чувство, воображение сильнее у женщины, чем склонность к фактографии и

логическому мышлению. Поэтому ей понятней и ближе тайные замыслы государственных

деятелей, смутные цели народных движений и даже сокровенный смысл древних

надписей на камнях.

Третья, особенно богатая для женщин возможностями область - искусство. Правда,

из-за значительного веса в художественном творчестве мужских - языковых и

логико-идеологических каноновых форм, многие творения женщин в области поэзии и

литературы выглядят бледно. Но в тех жанрах, где форма неустойчива или слита с

содержанием, как, например, в народной песне, танце, актерской игре - там

женское творчество богато и проникновенно.

Художественной формой, как бы специально предназначенной для женщины, является роман. Строго говоря, роман вообще не имеет формы. Есть роман любовный,

исторический, приключенческий, биографический, производственный, политический,

стихотворный и т.п. Идеальный роман есть фрагмент жизни и одновременно - нечто

самодовлеющее. Это дом, мир в миниатюре. При этом никакой роман никогда не

бывает завершенным.

Женская личность, по Зиммелю, явственно проступает на ранних и поздних стадиях развития - когда формы культура либо еще не сложились, либо уже "отслаиваются" от содержания и творчество становится свободной игрой ума и воображения.

Примерами могут служить народная песня - с одной стороны, а математика - с

другой.

Даже философия, возможно, окажется более богатой и плодотворной, если станет

достоянием женского ума. Сегодняшняя европейская философия имеет привкус мужской

грубости, бездомности и провинциализма. Она лишена легкости, непосредственности,

которые были свойственны греческим философам, понимавшим значение андрогинизма,

гармонического слияния женских и мужских качеств в одном человеке. Полная

самореализация и творческая мощь доступны только андрогину.

Низшие - материальные и высшие - духовные формы культуры - кажутся бесполыми.

Поэтому они более органичны для женщин. Если техника, наука, торговля, бизнес,

финансы, архитектура - это "средне духовные", мужские понятия, то вышивка,

кухонная стряпня, - с одной стороны, чистая математика и философия - с другой,

влекут к себе женщин. В ручном искусстве, украшении тела, выделке одежды,

культивировании жеста, мимики, походки, женщина превосходит мужчину.

Факты большего физического сходства между мужчиной и женщиной у примитивных

народов, чем у цивилизованных и стирание половых различий в одежде и манерах

поведения у нынешней культурной элиты, у "эмансипированных" женщин, также

говорят о "бесполости" низшего и высшего уровней объективной культуры.

Доминирование в современной культуре "средних" форм делает ее мужской,

патриархальной.

Там, где импульсивность и непосредственность легче проявляются, где они не

выпадают из культурного контекста, там женская сущность выражается полней.

Стопроцентно женской выглядит в свете сказанного авторская игра актера на сцене.

"Центр" и "периферия" личности должны совпадать. Идеальный актер чувствует,

мыслит и действует одновременно, как это свойственно женщине. Великая актриса на

сцене полностью растворяется в роли, не имеет собственной личности. Если

актер-мужчина добивается того же, это может быть результатом присутствия в его

личности сильных женских компонентов того, что он "не играет", а вкладывает в

роль свое, личное. Не случайно именно романские народы, которым издавна

приписывали женственность характера, создали театр и вообще более успешно

проявляли себя в искусстве, чем немцы и англичане, за которым закрепилась

репутация "мужественных", хозяйственно-технических наций.

Таким образом, "объективная культура" - адекватна мужской природе. Но нельзя

сказать, что "субъективная культура" - женская. Скорее, в женщине мы видим

стирание оппозиции "объективное - субъективное" и даже стирание

противоположности природных и культурных элементов. Это иллюстрируется

символикой Дома как женского творения. С одной стороны, дом есть вся культура,

обиталище человека, особый способ формировать и упорядочивать Жизнь как целое.

Можно сказать, что Дом есть женская рациональность. В утопических проектах она

стремится охватить все общество. Государство - это мужская рациональность,

могущая организовать лишь внешние, периферийные элементы жизни. В государстве

форма, закон, всегда преобладают над содержанием, тогда как в доме соединяются

содержательные элементы культурного космоса.

Те, кто изучают процесс гуманизации законов и смягчение нравов в истории,

нередко связывают их с возрастающим влиянием женщин. Однако, ни отмена рабства и

крепостного права, ни гуманизация военных обычаев, ни отмена пыток и помощь

бедным в государственных масштабах не связаны, насколько нам известно, с

действиями именно женщин. Влияние женщин на мужскую объективную культуру, на

самих мужчин, действительно, велико. Но оно состоит не в непосредственном

усвоении мужчинами женских чувств и оценок, а в придании ценности, культурной

объективности тому, что уже имеется у мужчины в латентном виде. Рядом с женщиной

мужчина ощущает свою силу, значимость. Определение женщины как "прекрасного

пола" - не простая банальность. Если свести все признаки "мужественности" и

"женственности" и выразить двумя словами, то можно сказать, что мужчина должен

быть "значителен", а женщина - "прекрасна". Значительность - это способность к

целеустремленному, результативному действию. Прекрасное - это самодостаточное,

совершенное и гармоничное. Но ведь в достижении прекрасного состоит цель

человека вообще.

Зиммель сомневается в том, что мужскую, под преимуществу объективную культуру можно реформировать в женскую, равно как и в мечте феминисток о параллельной, независимой от мужской - женской культуре. Скорее следовало бы воспитывать женщин так, чтобы образовывать и культивировать в них женскую сущность.




7. Список используемых источников

1. Соколов Э.В., Георг Зиммель: философия культуры, Санкт-Петербург, 2003.

2. Интернет: http://www.krotov.net

3. Интернет: http://www.countries.ru/library/rspersons/index.htm

4. Интернет: http://sociology.agava.ru


Случайные файлы

Файл
30326-1.rtf
14397-1.rtf
124760.rtf
19-89Вар5.doc
165919.rtf