Культ научно-технического разума (29768-1)

Посмотреть архив целиком

Культ научно-технического разума и его противники


Наш век - это эпоха научно-технической революции, невиданного взлета научной мысли. Социально-исторические предпосылки веры человека и человечества в разум и науку в XX веке не менее, а более прочны и широки, чем в предшествующей истории. Рациональное знание, в особенности научное, стало важнейшей составляющей нововведений, кардинальных социально-исторических преобразований, основной формой повышения производительности труда и изменения всех форм человеческого бытия.

Сциентизм и антисциентизм

Научно-техническая революция, широко развернувшаяся во второй половине XX века, породила не только проблемы и противоречия, но и надежды на то, что с помощью новых научных дисциплин и новой техники будут наконец разрешены трудные проблемы и противоречия человеческой жизни. Такие умонастроения получили в наше время название “сциентистских” (от лат. scienlia - наука) и “техницистских”. Формы их были различны:

существовали разновидности “кибернетического”, “генетического”, “компьютерного” и т. д. техницизма и сциентизма. В свою очередь, различные виды сциентизма положены в основание концепций индустриального, постиндустриального, информационного общества, которые в 50-80-х годах сменяли друг друга на арене идейной борьбы. Культ сугубо современного научно-технического знания и был “новым изданием” культа разума.

В известном отношении культ научно-технического разума, “функциональной рациональности” (понятие, введенное в обиход видными социологами и философами XX века Э. Дюркгеймом и М. Вебером) в XX веке был взвинчен выше, чем в эпоху классики. Влияние научно-технического разума на социальное развитие, жизнь людей рисовалось как мощное и прямое. В 50-60-х годах - на волне высокой экономической конъюнктуры - приобрела широкое влияние концепция “общества всеобщего благоденствия”, построенного на принципах “рациональной эффективности”.

Наиболее популярные в те времена западные авторы (У. У. Ростоу, Д. Белл и др.), обещая “общество всеобщего благоденствия”, полагались именно на взлет и чуть ли не на чудодейственную силу научно-технического разума, на “разумность”, “научность” управления, на рост образовательного уровня больших масс населения и т. д. Техницистские и сциентистские иллюзии сплелись также с технократической утопией, с представлением о грядущей власти (от греч. “кратос” - власть) компетентных научно-технических специалистов, экспертов, то есть, собственно, с представлением о той же безраздельной власти научно-технического разума.

Сторонники сциентистских и техницистских концепций в 50-60-е годы поспешили даже назвать сроки исполнения своих сверх оптимистических “предсказаний”: благоденствие, власть технократов “назначались” на 70-80-е годы. Иллюзии были развенчаны. 70-80-е годы общество встретило невиданными научно-техническими достижениями, повышением производительности труда и уровня жизни в ряде стран, но и обострившимися проблемами и противоречиями, которые привели ныне живущих людей на грань самого, пожалуй, опасного кризиса в его истории. Исчезли ли сегодня техницистско-сциентистские, технократические концепции? Отнюдь нет. Они, правда, заметно видоизменили свою форму.

В 50-60-х годах сциентизм и техницизм выступали главным образом в виде сугубо оптимистических представлений о настоящем и будущем. В последние десятилетия сциентисты и техницисты раскололись на два лагеря. Одни, разочаровавшись в возможностях науки и техники, но не усматривая других равноценных им стимулов и механизмов социального прогресса, выдвигают идеи своего рода умеренного, критического оптимизма или даже сциентистского пессимизма. Другие, подвергая критике слишком благодушный сциентизм прошлого, охотно указывая на социальные противоречия, конфликты, прогнозируя их и в будущем, по-прежнему возлагают основные надежды на новую волну научно-технического прогресса, на преобразующую роль знания, на экономические изменения (хотя с большим вниманием, чем прежние техницисты и сциентисты, относятся к политическим, духовно-нравственным и гуманистическим факторам). Между концепциями индустриального, постиндустриального общества и, например, новейшими концепциями информационного общества существует несомненная преемственность - она состоит как раз в верности методам и приемам техницизма, сциентизма. Снова - и в “новейших” вариантах - утверждается культ разума и науки.

Приведем в качестве примера концепцию японского автора Е. Масуды, изложенную в книге с названием, которое четко раскрывает упомянутую преемственность: “Информационное общество как постиндустриальное общество”, впервые опубликованную в 1986 году. Было бы принципиально неверно недооценивать практическое влияние подобных концепций - именно они служат в качестве своего рода “философии действия” при осуществлении крупномасштабных научно-технических нововведений и связанных с ними социальных преобразований. Е. Масуда был среди тех, кто разработал план-прогноз информационного общества, который, по крайней мере в его научно-технической и организационной части, был не без успеха реализован в Японии и других индустриально развитых странах капитализма. Обычно такого рода учения содержат в себе целые разделы, идеи и выводы которых представляют немалый теоретический и практический интерес. Так, у Е. Масуды (а также у авторов других концепций информационного общества - Д. Белла, А. Тофлера в их последних работах, Дж. Нэсбита и др.) исходным является анализ особенностей науки и техники на “информационной” стадии развития общества (интеграция компьютера и средств телекоммуникации), а также выяснение специфики информации как первоосновы новейшей научно-технической деятельности. Преимущества и специфику информации Е. Масуда видит в том, что она не исчезает при потреблении, не передается полностью при обмене (оставаясь в информационной системе и у пользователя), является “неделимой”, то есть имеет смысл только при достаточно полном наборе сведений, что качество ее повышается с добавлением новой информации. Действительно, общество, научно-техническая, производственно-практическая, теоретическая деятельность которого основана на оперативно накапливаемой, разумно используемой информации, в принципе получает в свое распоряжение ресурсы огромной значимости, доступные многократному и многостороннему использованию, дальнейшему “возобновлению” в усовершенствованном виде и быстрому созданию новых информационных систем. Информация - это, во-первых, знание относительно нового типа, пригодное для дальнейшего использования, а во-вторых, знание, производство, хранение и применение которого действительно становится все более важной для общества деятельностью, порождает соответствующие ему технико-организационные структуры. Возрастающая роль информации и информационных систем - исторический факт, лежащий в основании концепций информационного общества. Другой факт - быстрое, поистине революционное воздействие “информационного разума” на производство, управление, всю жизнь людей.

Е. Масуда обсуждает и ряд других реальных проблем: о формировании “новой среды” жизни людей, имея в виду “компью-тополис” - город с такими “информационными системами”, как кабельное многоканальное телевидение; о транспортной рельсовой системе пассажирских двухместных экипажей; об автоматизированной доставке товаров; о новых компьютерных системах здравоохранения и обучения; об автоматическом контроле за загрязнением окружающей среды; о центрах научной, управленческой информации, профессиональной ориентации и т. д. Надо отметить, что это не утопические мечтания, а проекты, находящиеся в стадии эксперимента, реализации или проектирования.

С научно-технической, организационно-управленческой точек зрения изучение новейших концепций информационного общества представляет большой позитивный интерес. Что же касается социально-философских предпосылок и выводов этих концепций, то их общими чертами остаются техницизм и сциентизм, культ “информационного разума”, от прогресса которого опять ожидают прямого и кардинального преобразования общественных отношений, в том числе отношений собственности и власти.

Реакцией на сциентистские и техницистские утопии является усиление антитехницистской, антисциентистской волны. Она, впрочем, на протяжении всего XX века достигала достаточно высокой отметки. Развенчивание иллюзий техницистско-сциентистского оптимизма вызывало и вызывает к жизни “антиутопии”.

В XX веке создано великое множество антиутопий. Немало известных писателей работало в этом жанре - это Г. Уэллс, А. Франк, Э. Синклер, Дж. Лондон (“Железная пята”), К. Воннегут (“Механическое пианино”, в русском переводе “Утопия 14”), Р. Брэдбери (“451° по Фаренгейту”), братья Стругацкие и др. Классическими считаются произведения Е. Замятина “Мы”, английских писателей О. Хаксли “О дивный новый мир” и Дж. Оруэлла “1984 год”. В них нарисованы резко критические образы “машинизированного” будущего, отождествленного с тоталитарным государством, где наука, техника доведены до совершенства и где подавлены свобода, индивидуальность. Вымышленной Океанией в антиутопии Оруэлла управляет Большой Брат, который - благодаря наисовершеннейшим техническим устройствам и службе надзора - контролирует всех и вся. Океания - мир исполнителей, которых с детства обучают в духе послушания, неспособности к самостоятельному мышлению, чему служат специально сконструированные язык и идеология. А в них искореняются словосочетания, подобные “политической свободе”. И хотя в 1984 году “орузлловский мир” в полной мере “не состоялся”, немало западных авторов, отодвигая “срок прихода Большого Брата”, считают, что антиутопии еще станут реальностью.


Случайные файлы

Файл
3570-1.rtf
185016.doc
70572.rtf
17166.rtf
144465.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.