Интернет

Он в этом деле собаку съел

Русская поговорка

Bye, bye, bye, Doggy, Первый мой сынок-

Русская песенка

Собаке собачья смерть

Из актуального

Образ собаки для русской души и русской культуры представляет особый смысл.

Я окончательно убедился в этом, когда однажды глубокой ночью по необходимости пространственно-временной асимметрии, мне позвонил коллега из Бразилии и по телефону стал надиктовывать свой Email адрес (разговор проходил по-русски). Мое полусонное включение в принимаемую информацию истончилось на втором слове, когда Альберто произнес таинственное слово "аробо". Непонимание усугубилось к концу процесса, когда я так и не дождался ключевого термина "собака". К утру сообразил, что таинственное "аробо" и было эквивалентом нашей родной "собаки". В общем, осенило меня, "собака" эта существует, как и все русское, в некой иной реальности, которую сегодня, кажется, модно называть виртуальной.

А на днях вдруг вижу рекламную информацию по телевизору: в Питере начинают издавать новую газету под названием СПб.Собака.Ру, причем на месте родной Email-овской "собаки" нарисован вполне симпатичный песик.

На фоне семейных дог-телешоу, страшных рассказов об озверевших, рвущих простой люд собаках и их всегда правых хозяевах умилительно выглядят в нашей современности контрасты между мимолетными ликами хозяев и их подопечных. Кто Господин? Кто Раб? "Дай, Друг, на счастье лапу мне-"? Если уж собака (лучше на поводке) брызжет слюной на прохожего, милая хозяйка только что лишена крылышек и ласковым пришепетыванием над своим озверевшим любимцем как бы успокаивает того, кто еще секунду назад звучал гордо. Знакомая картинка? Обратный вариант не лучше. Добрый Бобик почему-то плохо компенсирует собаку-хозяина. В общем, актуальность темы для современного гипер-кибер-киллер-поп-пространства сомнений не вызывает.

Извинимся теперь перед теми уважаемыми собаковладельцами, кто не обнаружил в наших инсинуациях собственного портрета, и пойдем дальше.

Ироничность и подвижность современной культурной ситуации диктует необходимость новых моделей описания. Существование разноплановых философских парадигм - от виртуального искусства пропаганды до изысков постмодернистического общения - делают очевидными вещи, хорошо апробированные в иных типах дискурса. Гиперпространство и гипертекст, несмотря на все предупреждения философствующей публики, все больше внедряется в объективные планы бытия. Религиозный дискурс с его заботой о душе, к примеру, давно предсказывал крушение основ культуры от зла виртуализации мира (на примере телеэкрана). А постмодерн обратил это предупреждение в истину, гипертрофировал и освоил ее. При этом наперекор той же истине, утонул в гиперпространствах виртуальности, и вот размножаются и размножаются тексты о текстах позабывшие первоисточник или же просто не знающие такового. Еще ни один из честны?х постмодернистов не признался, что его размышления вырастают из "эдиповости" религиозной проповеди. Цитации умножаются на автоцитации, ерничанье по поводу Интернета дополняется его глубокомысленным признанием ("верую, ибо интернетово"), а главное - наполнением. Как заметил один из исследователей, авторское самолюбие сегодня очень легко реализуется в Интернете, причем часто важным является не содержание домашних страничек, а "крутизна" и "навороты" их внешнего исполнения. Интернет становится символом не только "новорусскости", но и - случай, кажется, уникальный в новейшей истории - "интернациональности". Или, по-другому: на смену Папиным сказкам о богоизбранном и богочеловеческом приходит виртуальная реальность "интернетоизбранности". Вот такая вот "забота о себе". А ведь на этих конструкциях вырастают целые оранжереи дискурсов - модных и не очень - и играют они ноктюрны на флейте маргинальности и недержания гипертекста.

Поскольку тотальность ситуации не подлежит сомнению, достаточно будет привести в подтверждение несколько разных примеров на эту тему. Попытаемся продемонстрировать, каким образом виртуализация объективности сказывается на языках современной культуры.

Пример первый. Случай Умберто Эко.

В своей знаменитой лекции "От Интернета к Гуттенбергу", которую У. Эко более четырех лет читает по всему миру, автор проводит очень важную и неочевидную мысль о том, что видимое движение цивилизации к закату гуттенберговского книгопечатания является лишь внешней линией, за которой скрывается глубинный процесс нового пробуждения интереса человечества к печатному слову. У Платона, - говорит Эко, - в конце диалога "Федр" есть такой пример: предполагаемый изобретатель письменности бог Тевт (Эко использует здесь имя Гермеса), демонстрирует египетскому фараону письмо как изобретение, которое позволит людям помнить то, что иначе пропадет в забвении. Фараон, если верить Платону, совсем не рад такому дару, и говорит богу о вреде письма для сохранности человеческой памяти. Письмо, как всякая новая техническая поддержка, ослабляет силу человека. Письмо опасно, потому что нивелирует силу ума, предлагая людям окаменевшую душу, карикатуру на ум, "минеральную" память.

Платон, говорит Эко, конечно, иронизирует. Он приводит аргументы против письма, но вкладывает их в уста Сократа, который сам ничего не писал потому-то и не вошел в историю "трактатного знания". Сам же Платон, порицая письмо, воспроизводит это порицание при помощи письма же, что достаточно двусмысленно.

Итак, можем констатировать, что перед нами сюжет, хорошо известный по работам Ж. Дерриды и Ж. Делеза с их критикой логоцентризма и текстоцентризма, но повернутый Эко в несколько иную плоскость.

В наше время, - продолжает Эко, - никто из-за письма не волнуется по двум простым причинам. Во-первых, мы знаем, что книга - это не способ присвоить чужой ум, наоборот, книги - машины для провоцирования собственных новых мыслей, и только благодаря изобретению письма есть возможность сберечь такой шедевр спонтанной памяти, как "В поисках утраченного времени" Пруста. Во- вторых, если когда-то память тренировали, чтобы держать в ней факты, то после изобретения письма ее стали тренировать, чтобы держать в ней книги. Книги закаляют память, а не убаюкивают ее. Средства массовой информации довольно скоро установили, что наша цивилизация все больше ориентируется на зрительный образ, что ведет к упадку грамотности.

Средства массовой информации подняли на щит этот упадок словесности как раз тогда, когда на мировую сцену вышли компьютеры. Безусловно, компьютер - орудие для производства и переработки образов. Инструкция нам дается в образе неизбежной иконки. Но так же известно, что старые компьютеры рождались как орудие письменности. По экрану ползли слова и строки, и пользователь должен был читать. Новое поколение детей из-за компьютера научилось читать с бешеной скоростью, и сейчас подросток читает быстрее, чем профессор университета. Вернее, профессор читает медленнее, чем подросток.

Традиционный компьютер предлагал линейную письменную коммуникацию, это была "быстробегущая" книга. Сейчас появились гипертексты. Книга читается справа налево, или слева направо, или сверху вниз - это зависит от нас. Но в любом случае это работа в физическом смысле - книгу приходится листать. А гипертекст - это многомерная сеть, в которой любая точка здесь увязана с любой точкой где угодно.

Древнееврейская культура опиралась на книгу, потому что древнееврейский народ кочевал. И это очень важное наблюдение. Египтяне могли высекать свою историю на обелисках. Моисей - не мог. Тот, кто хочет идти через Красное море, может взять свою историю в виде свитков, но никак не в виде обелиска. И другая кочевая цивилизация - арабская - тоже опиралась на книгу и тоже предпочитала письмена рисункам.

Проблема изменения природы текста тоже распадается на две проблемы. В одном случае, это идея физической передвижки текста. Текст, способный к передвижке, дает впечатление полной свободы, но это только впечатление, иллюзия свободы. Единственная машина, способная порождать действительно бесконечное количество текстов, была порождена тысячелетия назад, и это - алфавит. Конечным числом букв порождаются миллиарды текстов. Текст - это стимул, который в качестве материала дает нам не буквы, не слова, а заранее заготовленные последовательности слов, либо целые страницы, но полной свободы нам не дает.

Мы можем только передвигать конечное количество заготовок в рамках текста. Но мы, как читатели, имеем и полную свободу наслаждаться действием, разворачивающимся на страницах книги: текст, физически конечный и предельный, может интерпретироваться бесконечными способами, или, скажем, очень многими способами, но - не любыми способами.

Коренной ошибкой деконструктивистов было верить, что с текстом можно делать все, что угодно. Текстуальный гипертекст конечен и пределен, хотя он и открыт бесчисленным текстуальным интерпретациям. Гипертекст очень хорош для работы с системами, т.е. теми книгами, которые предназначены для консультаций, но он не может работать с текстами, т.е. с книгами для чтения.

Гипертекстуальный роман, - заключает Эко, - дает нам свободу и творчество, и будем надеяться, что эти уроки творчества займут место в школе будущего. Но написанный роман "Война и мир" подводит нас не к бесконечным возможностям свободы, а к суровому закону неминуемости. Чтобы быть свободными, мы должны пройти урок жизни и смерти, и только одни книги способны передать нам это знание.


Случайные файлы

Файл
94656.rtf
12789.rtf
99422.rtf
145597.doc
125200.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.