Экзистенциальная психология (14385-1)

Посмотреть архив целиком

Экзистенциальная психология

Эссе

Московский Государственный Университет имени М. В. Ломоносова

факультет психологии

кафедра психологии личности

Москва, 2002 г.

Люди не всегда могут делать то, что им хочется, и они знают об этом. Их жизни формируются — во всяком случае, до какой-то степени — силами, которые им неподвластны, и это представляется фактом столь же очевидным и универсальным, как то, что они должны умереть. Поэтому есть основания предполагать, что концепт судьбы можно обнаружить во всех культурах.

Английский антрополог Хилас, заявляет: «Подлинно идеалистическая психология должна признать опыт подчиненности, воздействие на личность потусторонних сил и ощущение, что человек вынужден делать какие-то вещи помимо своей воли. Отсюда универсальность таких понятий, как судьба, предназначение, предопределение, карма и непреднамеренность»

Однако действительно ли это так и, главное, что из этого следует. На первый вопрос отвечает работа всемирно известного лингвиста Анны Вежбицкой, в работе «Судьба и предопределение» задающейся вопросом: «Действительно ли во всех без исключения языках есть слова, хотя бы отдаленно подобные английским fate (судьба) и destiny (предопределение)?»

Оказывается, что в очень многих языках, принадлежащих совершенно разным культурам, такие слова имеются. Так, в статье «fate» в «Энциклопедии религии и этики» Гастингса [Hastings] наряду с греческим концептом мойра приводится римский fatum (фатум, рок), мусульманский kismet, вавилонский simtu. буддистский karma (карма), китайский ming, египетский sau и т.п Однако в то же время в отмечается, что в библейском иврите не было слова, соответствующего английскому fate. Основанный на Ветхом Завете, который в целом признает свободу выбора, иудаизм не разделяет и не может разделять языческой веры в судьбу. Иудейское сознание никогда не касалось этой темы, и поэтому в Ветхом Завете нет ни одного слова, соответствующего мойре или фатуму.

Такие концепты, как fate или destiny, чужды и языкам австралийских аборигенов. Они верят, что ход событий определяют «умные люди» (колдуны) и предки (другой род колдунов), но не абстрактная судьба/предопределение, так как идея судьбы/предопределения несовместима с их мировоззрением.

Концепция судьбы отнюдь не является всеобщей, более того — в европейской культуре она связывается с одним вполне определенным культурно-историческим явлением и с одной вполне определенной мифологемой и философемой — античной мифологемой большого временного цикла, в котором история движется от «золотого века» к упадку… Рождение и пребывание в той или иной части цикла в том или ином историческом жизненном окружении предопределяет и судьбу, прежде всего, в мировоззрении античной трагедии, как меру страданий, отпущенных каждому человеку. Это мировоззрение было далеко от того, что именуется сегодня «фатализмом», отмечает Мирча Элиаде. Речь шла не о предопределенной до мелочей жизни отдельного человека, а о том, что определенное место в истории, определенный исторический момент в рамках цикла, диктует определенную судьбу, как целостность жизненного пути и положение в космосе, диктуемое временем.

Этот античный взгляд возрождают в новую эпоху консервативно-романтические философы, такие как Освальд Шпенглер. Шпенглер в «Закате Европы» противопоставляет античную идею судьбы и новоевропейскую идею каузальности. Судьба господствует в истории, каузальность — в вещественном мире, мире естественных закономерностей. «Идея судьбы овладевает всей картиной мира истории, тогда как каузальность, являющаяся способом существования предметов и превращающая мир ощущений в четко отличающиеся друг от друга вещи, свойства и отношения…». «Судьба» — это слово для не поддающейся описанию внутренней достоверности. Сущность каузального проясняется физической или теоретико-познавательной системой, числами, понятийным анализом. Идею судьбы можно сообщить только будучи художником, через портрет, через трагедию, через музыку. Одно требует различения, стало быть разрушения; другое есть насквозь творчество. В этом кроется связь судьбы с жизнью, каузальности со смертью…».

Шпенглер, таким образом, обращается к позитивному элементу в понимании судьбы, как внутренней достоверности времени, передаваемой только поэтически, и заставляющей нас творчески жить ради созидания свой судьбы. Взгляд не то чтобы совсем античный. Шпенглера продолжает в «Диалектике мифа» А.Ф. Лосев: «Время есть подлинно алогическая стихия бытия,— в подлинном смысле судьба или, в другой опытной системе, воля Божия. Напрасно ученые и философы забросили это понятие судьбы и заменили его понятием причинности. Это — беспомощное закутывание своего носа под собственные крылья и боязнь взглянуть прямо жизни в глаза. Судьба — совершенно реальная, абсолютно жизненная категория. Это — ни в каком смысле не выдумка, а жестокий лик самой жизни. Сами мы ежедневно пользуемся этим понятием и термином; ежедневно и ежечасно видим действие судьбы в жизни, лично своей и чужой; прекрасно знаем и понимаем, что не можем поручиться ни за одну секунду своей жизни; до боли очевидно сознаем, что будущее неизвестно, темно, как уходящая в бесконечную даль мгла сумерек: и вот, при всем этом, в угоду лживых теорий и грубых предрассудков презираем это понятие как выдумку, как фикцию, как не соответствующую никакой реальности идею. Выдумали понятие причинности. Но разве причинность мешает тому, чтобы, прежде чем произойти затмению луны, эта луна исчезла бы в каком-нибудь мировом пожаре или лопнула от каких-нибудь еще неведомых нам причин? Затмение луны предсказано на такое-то число. Да будет ли тогда самая луна, будет ли самое это число? Я уже честно признавался, что мне это не очевидно. Судьба — самое реальное, что я вижу в своей и во всякой чужой жизни. Это — не выдумка, а жесточайшие клещи, в которые зажата наша жизнь. И распоряжается нами только судьба, не кто-нибудь иной».

Однако для поздней античности, особенно для христианских мыслителей, характерна скорее попытка преодолеть «судьбу» в ее исконном смысле, заменить ее понятием Провидения. "Утешение Философией" Боэция – книга, бывшая излюбленным чтением образованных людей в Средние Века, – завоевала себе прочную репутацию "книги Фортуны". Размышления о судьбе и фортуне у Боэция непрестанно соотносятся с понятием Божественного Провидения (providentia). Боэций представляет мир, полностью управляемый неким порядком (modus), установленным Божественной неподвижностью. "Заключенный в сферу своей простоты, «Божественный» разум содержит образ многообразия сущего, подлежащего управлению. Этот образ, когда рассматривается в чистом виде в самом Божественном разуме, называется Провидением, если же он сопрягается с вещами, подвластными Богу, то, как еще ведется от древних, называется судьбой… " Таким образом, судьба является конкретным применением, развертыванием Провидения во времени и пространстве, тогда как Провидение представляет собой соединение (adunatio) этой временной последовательности в предзнании Божественного разума. Мы видим, что Боэций, хотя и не отождествляет Провидение и судьбу, однако признает, что всё, подчиненное судьбе, подчинено и Провидению, которому подчинена и сама судьба. Боэций отрицает судьбу как некую самостоятельную, независимую силу. Судьба у Боэция полностью утрачивает характер слепой и неуправляемой силы, довлеющей над человеком; напротив, она описывается как порядок, который, происходя из божественной простоты, содержится в самих вещах, то есть имманентен сущему. Фатальным этот порядок называется только в силу того, что воспринимается таковым самими людьми, тогда как правильнее было бы назвать его провиденциальным или божественным. Можно говорить об утверждении Боэцием приоритета свободы человеческих действий и благостного Промысла Божьего в отношении него, не насилующего его и хранящего от случайностей. Понятие судьбы совершенно утрачивает все черты, свойственные ему в античной мифологии – как безличность и неизбежную необходимость, так и иррациональность и индетерминизм. Судьба у Боэция неотделима от Божественного Провидения и не персонифицируется

Иоанн Дамаскин, выражающий нормативную точку зрения ортодоксии говорит о том, что причиной всего совершающегося признают или Бога, или необходимость, или судьбу, или природу, или счастье, или случай. Но произведением Бога является сущность вещей и промышление; произведением необходимого — движение того, что существует неизменно; произведением судьбы — то, что ею производится с необходимостью, ибо сама судьба есть выражение необходимости; произведением счастья — редкое и неожиданное, ибо счастье определяют как совпадение и стечение двух причин, имеющих свое начало в свободном выборе, но производящих не то, что они должны бы произвести… Под какую же из этих причин подведем мы человеческие действия, если человек не есть причина и начало своего действия? Богу не прилично приписывать постыдных и несправедливых поступков, иногда допускаемых людьми. Нельзя приписывать человеческие действия необходимости, ибо они не принадлежат к тому, что неизменно. Нельзя их приписывать судьбе, ибо произведением судьбы называют не случайное, но необходимое. Нельзя их приписывать счастью, ибо действия людей не есть что-либо редкое и неожиданное. Итак, остается допустить, что сам действующих и производящий что-либо человек есть начало своих действий — и свободен.

Современный православный мыслитель Александр Мень говорил, что есть множество факторов, которые влияют на жизнь человека и составляют сумму того, что мы называем судьбой. Но судьба — это не есть жесткая необходимость, детерминированность. Напротив, дух бросает вызов судьбе. И дух человеческий с помощью Духа Небесного, он может взять судьбу в свои руки. Судьба — это не хозяйка наша, это только наши выходные данные, исходная позиция, а во что все это выльется зависит во многом от нашей духовной развитости и доброй воли, веры, надежды и любви.


Случайные файлы

Файл
612.doc
referat.doc
177824.rtf
81187.rtf
49535.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.