Ограничение виндикации (14096-1)

Посмотреть архив целиком

Ограничение виндикации

Латыев Александр Николаевич, аспирант кафедры предпринимательского права Уральской государственной юридической академии. [*]

А. Исторические и теоретические предпосылки ограничения виндикации

Конструкция современного виндикационного иска претерпела по сравнению с его древнеримским предшественником одно существеннейшее изменение. Римляне, как известно, руководствуясь принципом ubi rem meam invenio, ibi vindico [1], не признавали каких бы то ни было ограничений для виндикации. Пришедшие им на смену германцы принесли с собой прямо противоположное правило Hand muss Hand wahren [2], не допускавшее возврата собственнику имущества от лица, добросовестно приобретшего его у того, кому имущество было вверено собственником. Правило это, отражавшее первоначально архаическое, не вполне еще развившееся представление о праве собственности [3], получило впоследствии неожиданную поддержку от средневекового торгового права [4], ибо оно в некоторой степени позволяло устранить негативные последствия крайне индивидуалистического римского права [5], совершенно не принимавшего во внимание нужды оборота. Разумеется, превращение Рима в крупнейшую державу древнего мира не могло не смягчить некоторым образом строгости квиритского права собственности. Так, «Папиниан (в l.44 pr. D de usuc. 41, 3) прямо указывает на развитие гражданского оборота как на причину возникновения прав добросовестного владельца на приобретение рабов» [6], однако такое влияние сдерживалось консерватизмом римских юристов, строивших здание гражданского права, в конечном счете, на архаическом фундаменте XII таблиц – законов, изданных в и для небольшой аграрной общины, какой и был Рим в VI в. до н.э. В деревне и по сей день «все обо всех все знают», а потому и добросовестное приобретение чего-либо в такой общине было трудно даже представить, манципация же и вовсе становилась событием для всего города, недаром Р. Иеринг видел в пяти свидетелях представителей всего римского народа [7], обеспечивавших в данном случае «публичную достоверность» совершенной сделки. «Чтобы понять цивильно-политическую функцию принципа en fait des meubles [8] и найти область, где уместно его применение, мы должны оставить деревню и отправиться в город на базар» [9], что и делали средневековые торговцы, которые «покидали жестко организованную, глубоко устоявшуюся жизнь деревни и манора, вступая в гораздо более свободные и поверхностные (выделение мое. – А.Л.) отношения товарного производства и торговли» [10]. Взаимное отчуждение участников торговых отношений заставило юридическую последовательность отступить перед нуждами оборота. Довольно быстро пришло осознание того, что обеспеченность права (Rechtssicherheit) и обеспеченность оборота (Verkehrssicherheit) суть не столько противоположности, сколько две стороны одной медали, ибо нынешний собственник есть ни кто иной, как вчерашний приобретатель и завтрашний отчуждатель имущества, также заинтересованный в том, чтобы его контрагент получил действительное право, не пускаясь в чрезмерные, выражаясь в экономической терминологии, трансакционные издержки по проверке титула [11]. В результате достаточной была признана презумпция права собственности владельца, ведь «кто фактически владеет вещью, по внешности не отличается от собственника. Третьи лица не могут обнаружить отсутствия у него права собственности» [12]. Интересы этих третьих лиц также заслуживают внимания при том, разумеется, условии, что они, приобретая имущество, действительно считали отчуждателя собственником, иначе презумпция была бы опровергнута. Из истории известны различные попытки примирения интересов собственника и владельца, начиная от предоставления собственнику права возврата своей вещи за цену, уплаченную приобретателем [13], и заканчивая половинчатыми решениями вроде деления ущерба поровну между сторонами виндикационного процесса [14]. Требование публичности вещных прав, обосновывавшее ограничение виндикации, не без труда пробивало себе дорогу, встречая на своем пути таких красноречивых критиков, как Л.И. Петражицкий, вопрошавший: «Почему на собственника возлагаются последствия того случайного обстоятельства, что кто-либо без его вины купил или получил в дар от третьего лица вещь, которая дарителю или приобретателю не принадлежала? Случай происходит здесь собственно с добросовестным покупщиком и этот последний должен бы нести его последствия. Право собственника для того и существует, чтобы сохранять ему его имущество, несмотря на возможные случайности» [15]. В связи с этим ограничение виндикации было, в свою очередь, само ограничено, во-первых, только случаями возмездного приобретения, а во-вторых, исключением его при недобровольной утрате имущества собственником. Однако в таком виде оно уже настолько укрепилось, что в середине прошедшего века Б.Б. Черепахин писал: «Действующие законодательства и современная наука гражданского права с почти полным единодушием отвергают римский принцип абсолютной (строгой) виндикации» [16]. Более того, ограничение виндикации было зафиксировано и в ГК РСФСР 1922 г. – далеко не самом либеральном в отношении к гражданскому обороту кодексе. Причем и здесь оно основывалось именно на том, что «право не может обязать участников гражданского оборота скрупулезно выспрашивать у своих контрагентов, на каком основании владеют они отчуждаемой вещью, не довольствуясь в огромном большинстве случаев фактической презумпцией законности владения, если условия отчуждения не вызывают наших сомнений в праве продавца на вещь» [17]; во всяком случае, противоположное утверждение Т.Е. Новицкой, пытающейся представить защиту добросовестного приобретателя как отступление от «теории буржуазного права» [18], выглядит неубедительно.

Б. Ограничение виндикации в современном российском праве

Поддержанное последующими кодификациями, ограничение виндикации стало составной частью отечественной правовой культуры и в этом качестве получило закрепление в ныне действующем ГК РФ. Среди других перечисленных в ст.302 ГК РФ оснований для отказа в виндикации добросовестность ответчика имеет особое значение, поскольку ее отсутствие лишает лицо возможности защищаться от иска; от недобросовестного приобретателя имущество изымается всегда. В цивилистической литературе распространено мнение о том, что добросовестность есть категория оценочная [19]. Здесь нужно иметь в виду то, что понятие «добросовестность» применяется как в вещном, так и в обязательственном праве; если в первом случае говорится о добросовестности субъективной, то во втором – об объективной [20]. Если объективная добросовестность, определяемая в соотношении с неким идеальным эталоном поведения – bonus et diligens paterfamilias [21] - может смело рассматриваться как оценочное понятие, то субъективную добросовестность, несмотря на ее название, к таковым отнести нельзя, поскольку данные законодателем критерии определения ее наличия или отсутствия более чем четки. Исходя из положений п.1 ст. 302 ГК, добросовестным приобретателем называется тот, кто, приобретая имущество у лица, которое не имело права его отчуждать, не знал и не должен был знать об этом. Основанием к отклонению виндикационного иска является добросовестность в момент приобретения имущества, а значит, «приобретатель должен обладать добросовестностью до момента передачи включительно, то есть до завершения фактического состава приобретения» [22], даже если приобретатель узнает о неправомерности отчуждения имущества лишь парой мгновений спустя, это не изменит его положения как добросовестного приобретателя, от которого имущество не может быть виндицировано. Как видим, вещно-правовая добросовестность определяется по основаниям не волевым (желание или нежелание приобретать имущество от неуправомоченного лица), а интеллектуальным (знание или незнание о порочности приобретения), в связи с чем нельзя не согласиться с Л.И. Петражицким, писавшим: «Bona и mala fides представляют явления этически безразличные, бесцветные» [23]. Даже Ю.К. Толстой, возражавший в свое время против такого к ним отношения, доказал, по сути дела, вовсе не нравственность добросовестности, а лишь безнравственность недобросовестности [24] и в этом с ним стоит согласиться, ибо приобретатель, осведомленный о неправомерности отчуждения, однако приобретающий все-таки вещь, уже проявляет тем самым свою волю, направленную на нарушение чужого права. Этическая же безразличность добросовестности лишний раз подтверждает тот факт, что недопущение виндикации в нашем случае не является каким-либо вознаграждением приобретателя. Всякое вещное право абсолютно и как таковое возлагает обязанности на всех третьих лиц. Однако право не может заставить выполнять обязанность, о существовании которой обязанный субъект не имеет ни малейшего представления. Отсюда возникает необходимость в донесении до всякого лица информации о лежащей на нем обязанности. В этом отношении вещные права имеют чрезвычайно удобный объект – телесную вещь, которой можно владеть и нахождение которой у кого-либо является, как правило, вполне достаточным знаком, указывающим на управомоченное лицо. Уважение доверия участников гражданского оборота к владению как к видимости собственности, ее внешней стороне, получившее закрепление в виде принципа публичности вещных прав, особо подчеркиваемого швейцарскими юристами [25], имеет в основе своей один из основополагающих принципов права, не допускающий наложения на лиц чрезмерного бремени установления действительных полномочий их контрагентов.






Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.