К вопросу об объектах вещных прав (14048-1)

Посмотреть архив целиком

К вопросу об объектах вещных прав.

Латыев Александр Николаевич, аспирант кафедры предпринимательского права Уральской государственной юридической академии. [*]

Первым, наиболее очевидным и следующим непосредственно из их названия признаком вещных прав является их объект – вещь. Впрочем, одно лишь такое указание само по себе немного может прибавить к нашему знанию о вещных правах. Так, известно, например, что римское право, чье идеологическое влияние на умы даже современных юристов трудно переоценить, чрезвычайно широко понимало слово вещь (res), выделяя наряду с res corporales [1] также и res incorporales quae iure consistunt [2], так что понятие вещи было тождественно понятию объекта права. Исследователи римского права по-разному оценивают res incorporales. Традиционной можно назвать точку зрения В.А. Краснокутского, отмечавшего, «что разделяя вещи на телесные и бестелесные, Гай разумеет под последними не вещи, в смысле предметов внешнего мира, а именно права» [3]. Д.В. Дождев демонстрирует двойственное понимание: с одной стороны, он также объясняет признание прав вещами необходимостью придания им качеств объекта права, отражая их принадлежность по собственнической парадигме «meum esse» [4] и обосновывая возможность владения правами – quasi possessio [5], а с другой стороны, называет бестелесной вещью объект специального вещного права – «отдельную хозяйственную функцию вещи», в отличие от «вещи как таковой» – res corporalis, являющейся объектом права собственности [6]. В.М. Хвостов вообще отрицал использование в названном фрагменте Гаем слова res в значении вещи. Право собственности – отмечал он – зачастую не отделяется от его объекта – материального предмета, «другие же субъективные права – или имеют своим объектом нечто нетелесное, или же дают субъекту неполное господство над телесной вещью» [7], отсюда права первого рода именуются res corporales, как и сам объект, а права второго рода – res incorporales. «Идея «вещи» как универсального объекта правового обладания играет в институционной системе виднейшую роль», - писал В.К. Райхер [8], и эта идея была подхвачена законодателями романских стран – Франции и Италии [9], а также английскими юристами, разделяющими corporeal и incorporeal property [10].

Признание прав вещами было необходимо на определенном этапе развития юридической мысли. Субъективное право само по себе представлялось непередаваемым, однако в тот момент, когда оно превращалось в res incorporalis, открывалась возможность для его оборота. И если широкий оборот прав требования в Древнем Риме представляется маловероятным, ведь даже достаточно развитое римское право долго (примерно до III в. н.э.) требовало делегации или процессуального представительства – далеко не самых удобных средств для передачи прав [11], то оборот вещных прав и, в особенности, видимо, суперфиция, заменявший в Риме оборот строений независимо от земли, на которой они расположены, имел, очевидно, широкое распространение, учитывая практическое отсутствие ограничений на распоряжение суперфициарным правом [12].

На определенном этапе развития, однако, произошел отказ от широкого понимания вещей. §90 ГГУ признает ими лишь материальные предметы [13]; «Вещами являются подлежащие человеческому господству материальные предметы», - вторит ему ст.3:2 нового ГК Нидерландов. Аналогичные правила закреплены в гражданских кодексах ряда стран СНГ (см. п.1 ст. 135 ГК Азербайджана, п.2 ст. 285 нового ГК Молдовы, ст. 180 проекта ГК Украины); «вещью является материальный предмет», - гласит п.1 ст.7 эстонского Закона о вещном праве. В широком же смысле вместо слова «вещь» стали говорить об объектах гражданских прав или, когда речь идет о тех из них, что пригодны к обороту – об имуществе.

Имущественные права при таком подходе рассматриваются как самостоятельные объекты, не имеющие ничего общего с вещами. Впрочем, некоторые авторы идут еще дальше, вообще отрицая за правами качество объектов прав. Такую позицию отстаивает, например, В.А. Белов, теоретически обосновывая ее тем, что «содержание правоотношения (которым являются субъективные права и обязанности его участников [14]. – А.Л.) не может быть в то же время и объектом, хотя бы и иного правоотношения» [15]. В противном случае, по мнению автора, пришлось бы признать за правоотношением значение юридического факта [16]. Однако последнее утверждение необоснованно хотя бы потому, что признание вещей объектами прав не влечет признания их юридическими фактами. Кроме того, и признание правоотношения юридическим фактом вовсе не является теоретическим нонсенсом, а отсутствие для них специальной «ячейки» в классификации юридических фактов объясняется, во-первых, тем, что исследователи юридических фактов и не ставили перед собой такой задачи [17], а во-вторых, тем, что различные правоотношения могут попадать в различные классификационные группы юридических фактов. Разумеется, что правоотношение может быть рассмотрено как юридический факт, влекущий возникновение, изменение или прекращение не его самого, а другого правоотношения. Кроме того, как представляется, оно не может быть юридическим фактом само по себе, без связи с другими юридическими фактами, т.е. вне сложного фактического состава, в противном случае такое правоотношение утратило бы свою самостоятельность и было бы неотличимо от того, для которого оно выступает юридическим фактом. Во всяком случае, суды нисколько не смущаются, устанавливая, например, факт нахождения граждан в семейных отношениях как один из элементов фактического состава, влекущего возникновение алиментарного обязательства. Отстаиваемая здесь точка зрения подтверждается и данными науки гражданского процесса, рассматривающей иски о признании как составную часть всякого иска о присуждении [18]; «признание того или иного отношения будет служить основанием для будущего иска о присуждении», - писал И.Е. Энгельман еще в 1912 году [19]. Таким образом, отношение, существование которого зафиксировано в процессе по иску о признании, приобретет для устанавливаемого в процессе по иску о присуждении правоотношения значение юридического факта. Рассматриваемое как таковой, правоотношение, разумеется, должно отличаться от моментальных фактов, ибо оно является фактом-состоянием. Из цивилистической литературы последнего времени категорию фактов-состояний активно обсуждает Д.А. Малиновский, однако нельзя согласиться с его утверждением о том, что их следует выделить в самостоятельный вид юридических актов в одном ряду с действиями и событиями [20]. Последние две категории выделяются в рамках традиционной классификации, построенной на волевом критерии, а разграничение моментальных фактов и фактов-состояний основано на другом признаке – длительности существования юридического факта; смешение их в рамках одной классификации явилось бы подменой основания деления. Факты-состояния могут в рамках традиционной «волевой» классификации оказаться в любой из групп – они могут быть и событиями, и действиями, что, например, для науки уголовного права вовсе не представляется новостью. Хорошо и давно известные ей длящиеся преступления представляют собой ни что иное, как факты-состояния по временнóй классификации и, в то же время, противоправные действия (точнее – правонарушения, т.е. виновные противоправные действия) по традиционной классификации. Правоотношение, будучи отношением между людьми, событием быть не может. Противоправным фактом оно, разумеется, также не является. Таким образом, правоотношение как факт-состояние является правомерным действием, а значит, нужно определиться, отнести их к юридическим поступкам или юридическим актам. Коль скоро последние две категории отличаются по необходимости для признания их юридическими фактами направленности воли субъекта на возникновение правоотношения, показателем для фактов-состояний может служить то влияние, которое оказывает на их существование недееспособность лица. Так как правоотношения, как правило, в этом случае не прекращаются, большинство из них следует рассматривать как юридические поступки. Те же отношения, которые с недееспособностью их участника прекращаются, будучи рассмотрены как юридические факты, должны считаться юридическими актами. Итак, правоотношение в случае необходимости вполне может рассматриваться как юридический факт и прекрасно уживается в теории юридических фактов [21], а потому и теоретические аргументы В.А. Белова в его отказе признать имущественное право объектом (другого) права несостоятельны. Кроме того, эта позиция не вполне выдерживается самим автором в его работе: он не раз обращается с правами требования как с объектами, говоря об их передаче и переходе [22]. И это неудивительно, поскольку указанная точка зрения чрезвычайно неудобна и с практической точки зрения: следуя ей, мы встретим непреодолимые трудности в определении объекта правоотношения при залоге прав, ибо признание таковым объекта, подлежащего передаче по заложенному требованию, противоречило бы, в свою очередь, теории залогового права. Здесь нельзя не согласиться с Ф.О. Богатыревым, утверждающим: «Полученное по заложенному требованию не является предметом залога, каковым является само требование» [23]. Еще удивительнее оказались бы наши выводы, попробуй мы объяснить с точки зрения В.А. Белова залог залоговых прав [24] (pignus pignoris), известный еще римскому праву [25]. Наконец, против рассматриваемой точки зрения может быть заявлен и ultima ratio juris periti [26]: имущественные права прямо названы объектами гражданских прав ст. 128 ГК РФ. Исходя из всего сказанного, следует согласиться с теми авторами, которые признают права требования имуществом, выступающим как объект прав [27].


Случайные файлы

Файл
136658.rtf
144844.rtf
47104.rtf
123310.rtf
70999.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.