Право следования в российском гражданском праве (13881-1)

Посмотреть архив целиком

Право следования в российском гражданском праве

Латыев Александр Николаевич, аспирант кафедры предпринимательского права Уральской государственной юридической академии. [*]

Право следования традиционно рассматривается как одна из характернейших черт вещных прав. Отечественный законодатель закрепил его в п.3 ст.216 ГК со следующей формулировкой: «Переход права собственности на имущество к другому лицу не является основанием для прекращения иных вещных прав на это имущество». Именно такое содержание вкладывается в словосочетание «право следования» подавляющим большинством как отечественных [1], так и иностранных [2] авторов. Иногда, впрочем, «право следования» понимается несколько иначе. По непонятной причине особенно характерно это для ученых, исследующих право удержания. Так, В.В. Витрянский считает, что удержанию не присуще право следования, поскольку «выбытие имущества из фактического владения кредитора прекращает право удержания, поэтому субъект права удержания, в отличие от залогодержателя при закладе, не наделен правом истребовать предмет удержания у третьих лиц» [3]; примерно так же аргументирует свой вывод об отсутствии у ретентора «полноценного права следования» С.В. Сарбаш, по мнению которого суть права следования, присущего, например, залоговому праву, «заключается в том, что залогодержатель, у которого находилось или должно было находиться заложенное имущество, вправе истребовать его из чужого незаконного владения, в том числе из владения залогодателя» [4]. Таким образом, названные авторы связывают право следования одновременно с возможностью применения вещно-правовых средств защиты и с сохранением права при прекращении фактического владения вещью, а вовсе не с сохранением вещного права при перемене собственника имущества, как это предусмотрено п.3 ст.216 ГК РФ. Учитывая то, что в названной статье не употребляется само выражение «право следования», такой подход вполне допустим. Вообще, легального определения права следования в ГК мы не найдем, это словосочетание в нем ни разу не использовано. Единственное в российском законодательстве упоминание о праве следования можно найти в п.2 ст.17 закона «Об авторском праве и смежных правах» от 9 июля 1993 года №5351-1 [5], согласно которому «в каждом случае публичной перепродажи произведения изобразительного искусства ... автор имеет право на получение от продавца вознаграждения в размере 5 процентов от перепродажной цены (право следования)». Очевидно, что это право следования [6] не имеет ничего общего, кроме названия, с рассматриваемым здесь институтом. Использование традиционного вещно-правового названия в сфере авторского права, к тому же, в совершенно несопоставимом с его обычным пониманием значении, основывается, вероятно, на старой проприетарной теории интеллектуальной собственности. Возвращаясь к вопросу о праве следования при удержании, отмечу, что, понимаемое в том смысле, как его определяет п.3 ст.216 ГК, оно безусловно присутствует и здесь в силу п.2 ст.359 ГК, устанавливающего, что «кредитор может удерживать находящуюся у него вещь несмотря на то, что после того, как эта вещь поступила во владение кредитора, права на нее приобретены третьим лицом». В.В. Витрянский и С.В. Сарбаш, заявив о том, что они обсуждают наличие у права удержания вещно-правового качества следования, впоследствии подменили предмет обсуждения и установили отсутствие у ретентора права следования в изобретенном ими самими смысле, вопрос же о соотношении п.3 ст.216, как бы они не называли установленные им последствия перехода права собственности на удерживаемое имущество, и положений п.2 ст.359 ГК РФ так и остался ими нерешенным.

Право следования является одним из проявлений абсолютного характера вещных правоотношений. В основе его лежит представление о том, что носитель ограниченного вещного права состоит в отношении не с собственником имущества (хотя, как правило, это отношение тоже имеет место быть, оно не является вещным, а может быть обязательственным или и вовсе не гражданско-правовым), а со всяким лицом, на которое распространяется действие конкретной правовой системы. В связи с этим перемена собственника безразлична для существования ограниченных вещных прав, поскольку и прежний собственник, и новый входят в круг обязанных лиц.

Прямой противоположностью права следования выступает одно из фундаментальных правил обязательственного права, гласящее: «Обязательство не создает обязанностей для лиц, не участвующих в нем в качестве сторон» (абз.1 п.3 ст.308 ГК РФ). Известное еще римскому праву с его гипертрофированным вниманием к строго личному характеру обязательств, это правило благополучно пережило века и подтверждалось как старыми авторами [7], так и нашими современниками, видящими в нем проявление принципа автономии воли, закрепленного в п.2 ст.1 ГК РФ [8]. Довольно счастливая судьба этого правила по сравнению с его древнеримскими собратьями – недопустимостью перемены субъектов правоотношения, непризнанием договоров в пользу третьих лиц и уж конечно обращением взыскания на саму личность должника, также обосновывавшимися некогда личным характером обязательств [9] и не воспринятыми современным правом – подтверждает, что рассматриваемое правило не случайно, а представляет собой проявление основного качества обязательств – относительности этих правоотношений. В иностранном законодательстве недопустимость возложения обязанностей на лицо, не участвующее в обязательстве либо прямо закрепляется в тексте закона, как это сделано в романских странах [10] и большинстве стран СНГ [11], либо следует из определения обязательства как отношения между двумя лицами – должником и кредитором [12]. В странах англо-саксонского права то же правило следует из доктрины privity of contract [13]. Если некоторые страны и отказались от его прямого упоминания в законе (новый ГК Нидерландов), то только для того, чтобы допустить возможность заключения договоров в пользу третьих лиц, но никак не для возложения на них обязанностей [14]. В связи со сказанным, распространение права следования на обязательственные отношения представляется невозможным, а право следования при аренде (п.1 ст.617 ГК РФ), жилищном найме (ст.675 ГК РФ) и ссуде (п.1 ст.700 ГК РФ), не может рассматриваться иначе, как одно из ярчайших доказательств вещно-правового характера этих отношений. Непризнание последнего обстоятельства заводит исследователей в тупик, заставляя изобретать конструкции вроде «отраженного действия обязательственных прав» [15], несовместимые с относительной природой обязательств.

Говоря о праве следования при аренде, нельзя не заметить, что им может быть обоснована лишь обязательность для нового собственника арендованного имущества ограничений, установленных прежним собственником. Право следования никак не влияет на обязательственное арендное отношение. Отсюда логичным было бы следующее толкование п.1 ст.617 ГК: переход права собственности не влечет изменения договора аренды, а значит, и арендные платежи должны по-прежнему уплачиваться прежнему собственнику. Вопрос же о том, как будут компенсироваться новому собственнику недополученные им в связи с этим доходы, должен бы регулироваться по соглашению сторон сделки по отчуждению арендованного имущества путем, например, уменьшения покупной цены. Практика, однако, пошла по другому пути, признав не только сохранение в нашем случае неизменным вещно-правового статуса арендатора, но и изменение субъектного состава арендного обязательства, а именно, то, что новый собственник занимает место арендодателя и получает, соответственно, право на получение арендной платы [16]. Положительным результатом такого подхода является предоставление новому собственнику возможности расторгнуть договор аренды, заключенный на неопределенный срок; прими мы первое решение, и это право, чтобы быть последовательным, нужно бы было признать за прежним собственником, что представляется уж совсем несуразным. Право требования арендодателя к арендатору является, очевидно, так называемым «качественным обязательством» [17], известным западноевропейской юридической науке [18] и получившим догматическое закрепление в новейшем гражданском законодательстве Нидерландов (ст.6:252 ГК). Здесь надо отметить, что «качественное обязательство», в отличие от права следования, прекрасно уживается в обязательственном праве, ибо им обосновывается переход к не участвовавшему в договоре лицу не обязанностей, а прав, что несколько напоминает договор в пользу третьего лица.

Существенной особенностью права следования как проявления абсолютного характера вещного правоотношения является его условность: оно действует лишь в тех случаях, когда в течение срока существования ограниченного вещного права происходит перемена собственника имущества. Впрочем, на звание условного в равной мере может претендовать и вещно-правовая защита, поскольку за время существования вещного права оно вполне может и не быть ни разу нарушенным. С наступлением условия, т.е. обстоятельства, относительно которого неизвестно, наступит оно или нет [19], из массы всех «третьих» лиц выделяется одно – лицо, нарушающее право, в случае с вещно-правовой защитой или собственник в случае с правом следования и это, пожалуй, единственное, что объединяет право следования в вещно-правовом и упомянутом выше авторско-правовом смыслах, поскольку в последнем случае тоже происходит конкретизация обязанного субъекта – здесь им выступает продавец произведения изобразительного искусства.


Случайные файлы

Файл
ZAPISKA.doc
187140.rtf
20654.rtf
169831.rtf
18941-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.