Революция и Гражданская война в русской литературе: И.Э. Бабель и М.А. Шолохов (74225)

Посмотреть архив целиком












РЕФЕРАТ

на тему: «Революция и Гражданская война в русской литературе:

И.Э. Бабель и М.А. Шолохов»



РЕВОЛЮЦИЯ 1917 г. И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ


Революция 1917 г. в России завершила идейную борьбу в начале XX в. Победило материалистическое миропонимание с его установкой, что человек должен сам творить свою новую жизнь, разрушив старый уклад до основания и отодвинув в сторону целесообразные законы эволюции.

А. Блок, С. Есенин, В. Маяковский радостно приветствовали великое событие: «Слушайте, слушайте музыку революции!» (Блок), «Четырежды славься, благословенная» (Маяковский), «Что нам слюна иконная в наши ворота в высь?» (Есенин). Романтики, они не вняли предостережениям Пушкина, Достоевского, Толстого и не вчитались в Священное писание, в пророчества Иисуса Христа:

«Ибо восстанет народ на народ, и царство на царство, и будут глады и моры и землетрясения по местам... Тогда будут предавать вас на мучениях и убивать вас... И тогда соблазнятся многие; и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; И многие лжепророки восстанут и прельстят многих...» (Евангелие от Матфея, гл. 24, п. 6—12)

И все сбылось: восстал народ на народ, братья на братьев, «глад», разруха, гонения на церковь, умножение беззакония, торжество лжепророков от марксизма, прельщение идеями «свободы, равенства, братства», нашедшими отражение в творчестве самых талантливых, самых избранных. И трагичен финал этих избранных. Революция «напылила кругом, накопыти-ла и пропала под дьявольский свист», а Блока, Гумилева, Есенина, Маяковского и многих других не стало.

М. Горький в «Несвоевременных мыслях» и И. А. Бунин в «Окаянных днях» свидетельствовали всеобщее озверение, взаимную ненависть, антинародную деятельность Ленина и его «комиссаров», гибель вековой культуры и человека в процессе революции.

Русский философ Иван Ильин в статье «Русская революция была безумием» дал общий взгляд на нее и проанализировал позицию и поведение всех слоев населения, групп, партий, классов в событии. «Она была безумием, — писал он, — и притом разрушительным безумием, достаточно установить, что она сделала с русской религиозностью всех вероисповеданий... что она учинила с русским образованием... с русской семьею, с чувством чести и собственного достоинства, с русской добротой и с патриотизмом...»

Нет партий, классов, считал Ильин, которые бы до конца понимали суть революционной ломки и ее последствий, в том числе и среди русской интеллигенции.

Историческая вина ее безусловна: «Русские интеллигенты мыслили «отвлеченно», формально, уравнительно; идеализировали чужое, не понимая его; «мечтали» вместо того, чтобы изучать жизнь и характер своего народа, наблюдать трезво и держаться за реальное; предавались политическому и хозяйственному «максимализму», требуя во всем немедленно наилучшего и наибольшего; и все хотели политически сравняться с Европой или прямо превзойти ее».

3. Н. Гиппиус, воспитанная на старой, христианской морали, оставила такие строки о сути происходившего:

Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой, Смеются пушки, разевая рты. И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, Народ, не уважающий святынь.

Эти строки углубляют проблему вины перед народом всех «спортсменов» и «дилетантов» от революции и предсказывают новое крепостное право в условиях советского режима.

Максимилиан Волошин не входил в литературу «левого фронта». Его стихотворение «Гражданская война» продиктовано христианским взглядом на события и великой любовью к России.

И не смолкает грохот битв По всем просторам русской степи Средь золотых великолепий Конями вытоптанных жнитв.


И там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас — тот против нас.

Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.


По Волошину, виноваты и красные и белые, считавшие свою правду единственно верной. Эти строки интересны и личным отношением поэта к враждующим сторонам: и те и другие — вероотступники, они впустили бесов в Россию («Расплясались, разгулялись бесы//По России вдоль и поперек»), за них, обуянных злобой, нужно молиться, их нужно пожалеть.

Совсем по-другому оценивали события в стране поэты-романтики Э. Багрицкий, М. Светлов, Дж. Алтаузен, М. Голодный, Н. Тихонов, убежденные, что в «солнечный край непочатый» можно прийти и через братоубийственную вакханалию, террор.

Сюжет «Баллады о четырех братьях» Дж. Алтаузен а несложен: гражданская война сделала братьев врагами, домой вернулся только один. Он рассказал о себе:


Домой привез меня баркас.

Гремел пастух в коровий рог.

Четыре брата было нас, —

Один вхожу я на порог.


Ему нужно признаться матери и сестре, как он преследовал брата-юнкера, в прошлом пастуха:


За Чертороем и Десной

Я трижды падал с крутизны,

Чтоб брат качался под сосной

С лицом старинной желтизны.


Михаил Голодный пишет о похожей трагедии в стихотворении «Судья ревтрибунала».


Стол накрыт сукном судейским

Под углом.

Сам Горба сидит во френче

За столом.

«Сорок бочек арестантов!

Виноват...

Если я не ошибаюсь,

Вы — мой брат?

Вместе спали, вместе ели,

Вышли — врозь.

Перед смертью, значит,

Свидеться пришлось.

Воля партии — закон,

А я — солдат.

В штаб, к Духонину!

Прямей Держитесь, брат!»


Судья Горба судит единолично и самочиние свое оправдывает волей партии и долгом солдата.

Культ ЧК вошел в плоть и кровь романтического героя 20-х гг. Чекист у поэтов — непоколебим, обладает стальной выдержкой, железной волей. Вглядимся в портрет героя одного из стихотворений Н. Тихонова.


Над зеленою гимнастеркой

Черных пуговиц литые львы,

Трубка, выжженная махоркой,

И глаза стальной синевы.

Он расскажет своей невесте

О забавной, живой игре,

Как громил он дома предместий

С бронепоездных батарей.


Поэты-романтики 20-х гг. встали на службу новой власти, проповедуя культ силы с позиций пролетарского интернационализма во имя «освобождения» человечества. Вот строки того же Тихонова, передающие идеологию отчуждения личности, совести в пользу идеи.


Неправда с нами ела и пила.

Колокола гудели по привычке,

Монеты вес утратили и звон,

И дети не пугались мертвецов...

Тогда впервые выучились мы

Словам прекрасным, горьким и жестоким.


Что же это за прекрасные слова? Лирический герой стихотворения Э. Багрицкого «ТБЦ» тяжко болен и не может пойти в клуб на собрание рабкоровского кружка. В горячечном полусне к нему приходит Ф. Дзержинский и вдохновляет его на подвиг во имя революции:


Век поджидает на мостовой,

Сосредоточен, как часовой,

Иди — и не бойся с ним рядом встать.

Твое одиночество веку под стать.

Оглянешься — а вокруг враги,

Руки протянешь — и нет друзей,

Но если он скажет: «Солги!» — солги.

Но если он скажет: «Убей!» — убей.

«Убей!», «солги!» — есть ли страшнее слова в словаре?


Так совершалось непоправимое: жизнь питала поэта «жестокими идеями», а поэт нес их к читателям.

Революция разделила поэтов и прозаиков не по степени дарования, а по идейной направленности. «Мы входили в литературу волна за волной, нас было много. Мы приносили свой личный опыт жизни, свою индивидуальность. Нас соединяло ощущение нового мира как своего и любовь к нему» — так характеризовал А. Фадеев «левое» крыло русской литературы. Наиболее яркие представители его — А. Серафимович, К. Тренев, В. Вишневский, Э. Багрицкий, М. Светлов и др. А тот, кто не рядился в красные одежды, кто ужаснулся новой идеологии, тот заплатил изгнанием, непечатанием книг и даже жизнью.


И. Э. БАБЕЛЬ

(1894—1941)


Исаака Эммануиловича Бабеля называли русским Мопассаном за влюбленность в плоть земли, за цветистое, сочное описание природы и человека и любимый им жанр — новеллу. Новеллой мы называем рассказ, в центре которого исключительное событие, а сюжет, краткий и напряженный, имеет неожиданную развязку.

«Конармия» — это сборник небольших новелл, связанных темой гражданской войны, единым образом повествователя и повторяющимися персонажами без подробного описания их жизни. Мерцающая многолюдность оправдана буднями Первой Конной — кто-то погибает, кто-то теряется на дорогах войны.

«Конармия» открывается новеллой «Переход через Збруч»: «Начдив донес о том, что Новоград-Волынск взят сегодня на рассвете. Штаб выступил из Крапивно, и наш обоз шумливым арьергардом растянулся по шоссе...» Казалось бы, краткость, очерковость должна ввести читателя в стремительные действия, но Бабель позволяет себе и нам полюбоваться полями пурпурного мака, игрой ветра в желтеющей ржи, девственной гречихой и «жемчужным туманом березовых рощ». И вдруг... «оранжевое солнце катится, как отрубленная голова», «штандарты заката веют над нашими головами», «запах вчерашней крови и убитых лошадей каплет в вечернюю прохладу». Ткань повествования образует сложное единство патетики и скорби, плоти и духа. Вот как сосуществуют эти начала в описании ночевки в бедной еврейской семье. «Все убито тишиной, и только луна обхватила синими руками свою круглую, блещущую, беспечную голову, бродяжит под окном». Женщина снимает одеяло с заснувшего отца, «глотка его вырвана, лицо разрублено пополам, синяя кровь лежит на его бороде, как кусок свинца». Такой натурализм кажется излишним, тошнотворным, но без этого нам не понять скорбь и силу восставшего духа в этой несчастной женщине: «И теперь я хочу знать, я хочу знать, где еще на всей земле вы найдете такого отца, как мой отец». Манера письма вроде бы бесстрастная (автор не высказывается по поводу увиденного), но на самом деле позиция его активная: не рвать на себе волосы, не кричать, а, стиснув зубы, понять любого человека, застигнутого исторической метелью, разделить в нем высокое и низкое, героическое и жестокое.


Случайные файлы

Файл
100945.rtf
135345.doc
13984-1.rtf
CHAPTER1.DOC
143825.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.