Научная рефлексия как объект историко-научного исследования (69109)

Посмотреть архив целиком

Научная рефлексия как объект историко-научного исследования

Н.И.Кузнецова

Наука – это "система с рефлексией". Специфика рефлектирующих систем состоит в том, что их элементом является "самосознание", т.е. описание поведения системы с точки зрения ее самой. Исследование рефлексирующих систем требует выполнения особого методологического запрета: самоописание системы не должно восприниматься как объективное описание ее поведения, но само должно получить адекватное воспроизведение и объяснение. Рефлексию надо уметь увидеть как объект анализа, выделить из сопутствующих явлений, понять хотя бы на общем уровне ее природу, выработать методику ее "препарирования" и исследования. Указанное представление об особенностях анализа науки как системы с рефлексией было сформулировано М. А. Розовым [1]. Задача настоящей работы состоит в том, чтобы рассмотреть и уточнить в свете этих представлений некоторые методологические проблемы историко-научных исследований.

Прежде всего следует указать на то, что "системы с рефлексией" – объекты изучения гуманитарных наук. История естествознания сталкивается здесь с необходимостью осознания своей области как гуманитарной дисциплины, а не как частного раздела естествознания. Такое осознание существенно меняет всю программу работы историка науки. Для пояснения сути дела следует на этом кратко остановиться.

Общество, язык, личность, наука (во всей совокупности составляющих ее научных дисциплин), искусство в целом (и театр, и живопись, и литература, и т.п.) – все это примеры систем с рефлексией. Благодаря исследованиям Маркса ("К критике политической экономии") обширная идеологическая и политэкономическая литература предстала как рефлексия общества на определенном этапе развития товарного хозяйства. К. С. Станиславский сформулировал принципы театрального искусства и вытекающие из них требования к мастерству актеров – это пример рефлексии театрального действия (конечно, не единственно возможной). Литературные манифесты классицистов и романтиков XVII-XIX вв. донесли до нас понимание ими задач искусства слова и требования к мастерству писателя и поэта. Манифесты передвижников и импрессионистов – это разные пути живописи XIX в. Устав Лондонского королевского общества – пример научной рефлексии, тоже манифест, объявление цивилизованному миру о конституировании новой культурной "подсистемы", о ее автономности от других сфер культуры и о правилах, которым добровольно следуют члены этого сообщества.

Какова роль этого самоописания системы, которое мы назвали рефлексией? Вероятно, двоякая: организация и планирование поведения самой системы (самоконтроль), с одной стороны; с другой – указание на то, как следует воспринимать и анализировать эту систему. Человек говорит о себе: "Я – поэт, этим и интересен..." (В. Маяковский), "Я – математик" (Н. Винер) – и определяет в этом манифесте как программу своей внутренней жизни, так и программу восприятия себя другими. Задача гуманитария-исследователя – анализ подобных манифестов.

В научных текстах (как прошлого, так и настоящего) мы без труда различим "рефлексивную" и "нерефлексивную" части. Безошибочно отнесем следующие слова Берцелиуса к рефлексии: "Каждая теория есть не что иное, как способ понять внутреннюю сущность явлений. Она допустима и достаточна лишь до тех пор, пока способна понять уже известные факты" [2]. К "нерефлексивному" тексту относятся как утверждения типа "тетрафторбензбаррелен – белый кристаллический продукт, устойчивый к влаге воздуха и свету", так и процедурные, вроде "в трехгорлую колбу, снабженную мешалкой, капельной воронкой и дефлегматором, помещают..." [3].

Примеры научной рефлексии говорят о ее многообразии: устав Лондонского королевского общества (цель общества – совершенствование знания о естественных предметах и всех полезных искусствах с помощью экспериментов); заявление Галилея, что "книга Природы написана на языке математики" (впрочем, действительно ли Галилей высказал эту гениальную метафору?); дискуссии о "предмете" наук (иногда очень резкие и бесплодно утомительные одновременно, как хорошо знают и историки, и науковеды); разнообразные частные и глобальные методологические программы (вроде "математизации биологии, геологии, истории", "системного подхода", формулирующие исходные ценностные и целевые установки, "видения", которые предстоит еще реализовать); всевозможные рассуждения о "методе", "эвристиках", "доказательстве", "рациональности" и т.п.* Это феноменологическое многообразие научной рефлексии предстоит еще разобрать, классифицировать, типологизировать.

* Недавняя коллективная монография "Идеалы и нормы научного исследования" (Минск, 1981) – это как раз попытка проанализировать научную рефлексию. К сожалению, в этой работе совершенно не обсуждаются методические вопросы исследования, фиксирующие особенности исследования рефлексии.

Спрашивается, что могут дать ученому, стремящемуся к точному знанию о природе, всегда достаточно смутные, неотчетливые, порой противоречивые утверждения о том, в чем сущность научной теории, особенности метода, каноны доказательства и объяснения, идеалы и нормы рационального мышления? Очевидно, что рефлексивные суждения имеют в качестве объекта отнесения не природу, а деятельность. Высказывание "тетрафторбензбаррелен – белый кристаллический продукт, устойчивый к влаге воздуха и свету" говорит о природе, а высказывание "химия – наука о превращениях вещества" – о деятельности. Наука накапливает не только знания о природе, но и опыт познавательной деятельности. Без подключения к соответствующей рефлексии невозможно транслировать этот опыт, а также обеспечить "смыслообразование" для его "носителей".

Лабораторный стол алхимика внешне ничем, вероятно, не отличается от того стола, на котором ставил свои опыты Роберт Бойль. Однако последний выразил смысл своих знаний в следующих характерных словах: "Химики видели свою задачу в приготовлении лекарств, в получении и превращении металлов. Я рассматриваю химию с совершенно иных позиций: не как врач или алхимик, но как философ" (цит. по [4, с. 37]). Позиция "философа", провозглашенная Бойлем, оказалась чуть ли не главной конституентой новой науки. Бойль также впервые сказал слова "химический анализ", и слова эти сыграли огромную роль в преобразовании деятельности человека за лабораторным столом, хотя подобные занятия были известны задолго до произнесения этих и подобных слов.

Казалось бы, рефлексия – это просто вербализация (облечение в слова) того, что уже делается. Но как объяснить тогда ее огромную эффективность, ее действенность как преобразующего механизма деятельности? Роль вербализации в целом связана, вероятно, со следующими обстоятельствами. Человеческая деятельность воспроизводится (транслируется) за счет передачи образцов какой-то практики, однако "трансмиссор" деятельности не имеет возможности указать "респонденту" на образец путем простой демонстрации: он должен выделить образец за счет особых акцентов и ударений и передать акт деятельности в этой "смыслообразующей" оболочке.

Вернемся теперь к задачам историко-научного исследования. Как мы видели, слова "самоописания" обладают для системы огромным значением. Нельзя это значение искажать, т.е. оценивать в каком-то привнесенном самим исследователем контексте. Допустим, в инструкции для алхимика указывалось: во время исполнения алхимических превращений трижды прочитать "Отче наш". Молитва выступает как богоугодное действо, которое должно обеспечить алхимику расположение высших сил и привести к успеху процесс превращения вещества. Если же современный исследователь поддается искушению истолковать это действие как тривиальный отсчет времени, необходимого для того, чтобы произошла химическая реакция, то он грубо искажает рефлексию участника событий и тем самым лишается возможности понять, что именно тот делал, будучи человеком своей эпохи.

"Дистанцированность" исследователя от рефлексии, которую он изучает, должна проявляться в понимании, что рефлексия неизбежно маскирует действительные ходы исторического развития научного мышления. В чем, собственно, состоит "точка зрения" системы, с позиции которой совершается самоописание? Рефлексия задним числом, постфактум превращает активность субъекта в целенаправленную деятельность, хотя никакой цели у субъекта могло и не быть или она была другой. Плыл ли Колумб в Америку? Конечно, нет, цель его была иной. Фалес, натирая янтарь, не мог преследовать цель стать основателем учения об электричестве. Рефлексия превращает подражание и следование образцам (находящимся, по определению, в прошлом) в планирование будущих действий, связанных с постановкой задач и т.п. Ботаник Де Бари, будучи по образованию гельминтологом, понял, почему споры хлебной ржавчины не прорастают на пшенице (споры грибов, как и глисты, проходят разные стадии развития на разных хозяевах), но рефлексия скажет, что Де Бари привлек для объяснения непонятного поведения спор ржавчины сведения из гельминтологии. Наконец, рефлексия рассматривает поведение субъекта (а то и всей науки) как глубоко осмысленное (и даже единственно возможное). Биографы Макса Планка говорят о глубокой революционности его натуры, стремясь объяснить появление невероятной по новизне идеи квантов. В то же время очевидно, что Планк не мог подозревать о революционных последствиях своей очень глубокой, но сравнительно частной работы в рамках теории излучения. Не Планк был революционером по своим установкам и целям, а скорее физика XX века сделала его революционером в своей рефлексии.


Случайные файлы

Файл
10459.rtf
123788.rtf
58901.rtf
31902.rtf
150030.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.