Оптина пустынь в жизни Гоголя (68876)

Посмотреть архив целиком

Оптина пустынь в жизни Гоголя

Несмотря на то что Оптин монастырь занимал не слишком большое место в судьбе Гоголя (всего несколько посещений), необходимо отметить этот факт биографии писателя, помятуя о состоявшемся особом контакте Николая Васильевича с монахами Пустыни - игуменом Филаретом, иеромонахом Макарием и о. Порфирием (Григоровым).

Именно при знаменитом старце Макарии Оптина Пустынь становится, в середине ХIХ века центом не только духовной, но и светской культуры.

Религиозно-мистически настроенный Гоголь, впервые посетив монастырь, был поражен. Оптинская братия с ее знаменитыми старцами открывала для Гоголя новые духовные горизонты. Никакой другой монастырь так глубоко не задел чувств писателя, в житии тамошних монахов он усматривал особенное благочестие и послушание, особенно праведную жизнь.

В последние годы жизни религиозная экзальтация Гоголя достигла предельного накала, депрессия, преследовавшая Николая Васильевича, заставляла его искать прибежища в монастырях, прибежища во многом и от светской суеты, но и во многом от самого себя, от той стороны его “я”, которую он полагал недостаточно чистой.

Сохранилось предание, повествующее о желании Николая Васильевича поселиться в скиту Оптиной Пустыни, сделавшись иноком.

Просьба была направлена к старцу Макарию, о котором сам Гоголь говорил: “это единственный из всех известных мне людей, кто имеет власть и силу повести на источники воды живой. Пошел я к старцу одним, вышел другим”.

Но последовал незамедлительный отказ.

Что заставило о. Макария отклонить просьбу Гоголя? Причины неясны, поскольку нет достоверных сведений, разъясняющих мотив отказа.

Сам Гоголь, скрытный и хитрый человек в обыденной жизни, но необыкновенно искренний в своем творчестве, искал опоры среди священнослужителей и монахов, по меткому замечанию Розанова, он “вечно борется с собой”.

Опора и прибежище есть монастырь для Гоголя.

Был ли он искренен с монахами? И если да, то насколько сумел приоткрыть занавес своей души для о. Макария и о. Филарета? Мог ли автор “Ревизора” отыскать в себе черту, позволяющую наотрез отказаться от надоевшего всем актерства и наконец избавиться от мучившей его двойственности, раздиравшей напополам и без того тонкую натуру Гоголя?

Читатель, знакомый с биографией писателя, может усомниться в искренности чувств человека, не способного принять мало-мальски обыденное решение. Череда настроений у него сменялась другой чередой, а затем рухнувшие планы, в свою очередь, заменялись следующими, которым тоже не суждено было сбыться. Вспомните, читатель, несостоявшуюся карьеру профессора в Петербургском университете, как скоро Гоголю наскучило чтение лекций студентам, и он стушевался, несмотря на некоторую популярность мало читаемых сегодня “Арабесок”. Вспомните его наклонность эпатировать публику с самых юных лет, его тягу к великосветским знакомствам в ущерб старым дружеским связям, его барскую, помещичью натуру, полную важного самолюбия. Вересаев (биограф писателя) пишет: “Вечный приживальщик Гоголь живет, ничего не платя, у своих друзей и поклонников”. Эти обстоятельства нередко вызывали ропот у его окружения, а то и прямо служили причиной разрыва всяких отношений с Гоголем.

Данные вопросы долго будут занимать исследователей творчества Гоголя, поскольку крайности его характера вкупе с гениальным даром делают фигуру Николая Васильевича весьма загадочной на небосклоне российской словесности.

Повторим, Гоголь был мистически настроенный человек, доходивший в религиозной экзальтации до крайнего суеверия, монахи Оптиной Пустыни были поражены набожностью великого светского писателя, тщательностью и аккуратностью, с которой он подходил к исполнению религиозных обрядов.

Едва ли он мог позволить себе “играть” с оптинскими монахами, можно предположить, что он был искренен по отношению к тому настроению, в котором пребывал в определенные часы своего общения с духовными учителями, при этом Гоголь ясно отдавал себе отчет о способностях старца Макария - мудрого духовника и опытнейшего психолога, каковым последний являлся в действительности.

Но вот среди друзей Гоголя и людей, тесно общавшихся с ним, вряд ли мог найтись человек, понимавший его личность, разгадавший его нутро, угадавший, что же хочет его душа. А ведь среди друзей Гоголя были Аксаков, Данилевский, Языков, наконец, сам Пушкин, внимательно следивший за карьерой Николая Васильевича и к которому Гоголь питал самые теплые чувства, оставаясь верным ему до конца дней своих (тем не менее при жизни поэта Гоголь не переставал эксплуатировать творческие замыслы Пушкина).

Борьба с собой, со своими бесами, по собственному признанию Гоголя, составляла процесс самого творчества, вечный поиск себя, своего места (места и не в обществе, не в жизни даже, а и в самом географическом значении этого слова).

Рвущаяся и мечущаяся душа его часто отдавалась различным влияниям, иногда он сам себе становился противен: “вам около меня грязно, а мне с собой страшно”; иногда он не понимал себя, не мог рационально объяснить свои поступки и тогда лукавил или молчал, а то и прямо напускал тумана на свою личность или был крайне критичен к себе: “во мне заключалось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и при том в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке”.

И где можно найти у Гоголя рациональную черту его характера? Все-то он сомневается все-то он ищет и не может найти.

Ему все прощали. Видели в нем, на пример Белинского, только писателя, и эта стена отделяла внутренний мир Гоголя от внешних притязаний. Сам Гоголь и не хотел разрушить эту стену, и камешек за камешком старательно выстраивал ее всю свою жизнь, не допуская за ее пределы ни ближайших друзей, ни родных, ни даже свою престарелую мать. Работал только талант, только его гений, оставляя за стеной сердце человека, отдающего себе отчет в собственном предназначении.

Равнодушный ко всякой политике и общественности в целом, он все же тяготел к реакционным кругам, не исключая из числа своих приятелей даже таких мракобесов, как Стурдза, Бурачок, Вигель. Сам немало натерпевшись от цензуры императора Николая Павловича, он все же превозносил этого самодержца, которого ненавидели слишком многие выдающиеся умы того века.

Но, однако, вчитываясь в произведения Гоголя, кажется неправдоподобным, чтобы автор “Шинели”, “Носа”, “Невского проспекта” и, наконец, самих “Мертвых душ”, наделенный таким тонким чувством юмора, заставляющий содрогаться от реализма описаний, так умело пользовавшийся сатирическими гиперболами, оказался на поверку слаб, поскольку не снимал маску актера, игравшего в собственную жизнь,

Так было до определенного периода, ибо потом он был болен, серьезно болен, болезнь привела его к ужасному, трагическому концу.

Тот же В. Розанов заметил: “болезнь да болезнь - какое легкое объяснение неуемных биографов. Ибо почему, читатель, у нас с вами не быть такой гениальной болезни, с такими же причудами?.. Гоголь был, конечно, болен нравственными заболеваниями от чрезмерности душевных глубин своих. Его трясло как деревню на вулкане. Но в чем секрет вулкана, из которого сверкали по ночному небу зигзаги молний, текла лава, сыпался песок и лилась грязь: этого, не заглянув туда, нельзя сказать. А заглянуть - тоже нельзя”.

Тонкий, проницательный Розанов, скорее чувствующий каким-то внутренним чутьем, чем логически обдумывающий Гоголя, увидел в нем зловещую фигуру, разрушившую вакханалию литературного пира: “Дьявол вдруг помешал палочкой дно и со дна пошли токи мути, болотных пузырьков... Это пришел Гоголь. За Гоголем все. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы. “Лишние люди”. Тоскующие люди. Дурные люди”.

Почти как Сократ у Ницше, разрушивший дионисийское пиршество жизни, - не правда ли? И есть в этом доля истины - не так ли? Или я не прав?

Так где же разгадка? В болезни? И неужели, заговорив о Гоголе, обязательно нужно ее разгадать?

А как же? - возможно, спросит дотошный читатель, - ведь кроме книг у нас есть его биография, в которой день за днем, год за годом записано все, что делал Николай Васильевич в своей жизни, иногда вплоть до сервировки обеденного стола в гостях у Аксакова.

Розанов с горечью писал, что заглянуть в вулкан, увы, - нельзя, и констатировал полное бессилие биографов.

Психиатры вот что пишут о болезни Гоголя: “Гоголь страдал аффективно-бредовым психозом с катотоническими симптомами и приступообразным циркулярным течением, у больного в ходе болезни нарастали шизофренические изменения личности, выходящие только за рамки ослабления и одряхления. В ремиссии у больного хотя и не было полного выздоровления, наблюдались остаточные явления болезни, синдром изменения личности”.

Это диагноз современных психиатров. Звучит как приговор.

Депрессия Гоголя была витальная, от натуральных биологических процессов. В аутентичности диагноза сомневаться не приходится, наука слишком твердо завоевала свои позиции.

Но как же так? Розанов, во времена которого все это было хорошо известно, предлагал заглянуть в “вулкан” психически нездорового человека, почти шизофреника, и оттуда черпать объяснение его вулканической деятельности? При всем при этом и заглянуть тоже нельзя. Опять дуализм, двойственность. Да и везде, где бы мы ни пытались приоткрыть занавес тайны Гоголя, мы натыкаемся на его дуализм.






Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.