Ливий и этрусские женщины (76941-1)

Посмотреть архив целиком

Ливий и этрусские женщины

И. МакДоугэлл

На основе доступных нам данных источников существует общее убеждение, что женщины в этрусском обществе имели более привилегированный статус, чем традиционный в мире Греции и Рима. Их художественное изображение на саркофагах и погребальных урнах и в росписях гробниц показывает, что они принимали участие в пирах, располагаясь на ложах с мужчинами, и посещали публичные представления, такие как атлетические соревнования и танцы. На некоторых изображениях мы находим трогательные проявления любовной интимности с их мужьями, как на известном саркофаге на Вилла Юлия в Риме и в Бостонском Музее Изящных Искусств, хотя иногда утверждают, что эти примеры представляют скорее идеальные, чем реальные отношения. Однако при любых отношениях между этрусскими мужьями и женами достаточно ясно, что женщины в Этрурии пользовались большей степенью социальной свободы, чем это было возможно в Греции и Риме; отсюда искаженное и отрицательное изображение их как пьющих и развратничающих у Феопомпа1, который никогда не был особенно хорош в описании того, что производило культурное потрясение в лучшие времена. Различные погребальные надписи также обнаруживают более высокий статус. В отличие от римских обычаев этрусская женщина идентифицировалась своим собственным именем в дополнение к имени своей семьи, в то же время материнское имя и родовое зачастую фигурируют наряду с отцовскими, что стало привычным в Риме только в императорскую эпоху. Что не ясно, однако, так это то, насколько такая социальная свобода могла сочетаться с политической свободой и авторитетом.

С тех пор как Й.Й.Бахофен в 19 в. предложил свою теорию этрусского матриархата2, часто утверждают, что изображения Ливием женщин в истории дома Тарквиниев, особенно Танаквиль и Туллии, показывает, что римская историческая традиция сохранила следы политического авторитета этрусских женщин. Несмотря на то обстоятельство, что большинство теорий Бахофена в отношении этрусков отвергнуто или существенно модифицировано, представление, что Ливий изображал этих женщин в качестве этрусских, сохранилось, в частности во влиятельной работе об этрусском обществе Жака Ергона и трех современных и столь же полезных статьях об этрусских женщинах Лариссы Бонфанте3. В своей работе я утверждаю, что те кто склонен следовать этому пути, попадают в одну из печально известных ловушек этрускологии и в своей увлеченности найти литературные свидетельства, которые подтверждают свидетельства археологических и эпиграфических источников4, выжимают из Ливия гораздо больше, чем допускает его рассказ, в то же время игнорируя другие изобразительные характеристики Ливия как историка Августовой эпохи. Такой подход мы найдем у Ергона, который основывает свое исследование на первой книге Ливия, говоря:

"В гражданской жизни . . . они играли значительную роль, на которую римские матроны не могли претендовать"5.

Ергон и другие исследователи явно упускают из виду, что в эпоху поздней республики и времени Августа женщины определенных фамилий и в особенности самого Августова дома выходили из, так сказать, неизвестности и выглядели играющими роль, которая отличалась от той что по мнению римлян приличествовала римской матроне. Они также забывают манеру Ливия одевать древнюю историю в современные одежды6. Таким образом можно предположить, что рассказ Ливия в большей степени отражает определенный феномен современного ему общества, нежели такого общества, отличительные черты которого, по большей части, остаются нераспознанными из-за культурной ассимиляции имевшей место в течение столетий. В самом деле, единственное обстоятельство обращает Ливия к описанию характерной черты этрусков, и это как раз та характерная черта этрусского общества, которая так очаровала Рим и которую он намеренно стремился сохранить.

В рассказе Ливия Танаквиль играет главную роль, влияя на ход событий в четырех случаях. В первом ей принадлежит инициатива в убеждении ее мужа, Тарквиния Приска, переехать в Рим, поскольку как женщина аристократического происхождения, summo loco nata, она не могла смириться со своим понизившимся статусом жены сына иностранного изгнанника, который был вынужден испытывать презрение народа Тарквиний7. Заметно, что в этом рассказе Ливий не отмечает каких либо типично этрусских особенностей, а только задетую аристократическую чувствительность. Более того, в то время как Танаквиль берет в свои руки инициативу в этом деле и выбирает Рим в качестве места будущего жительства, она должна еще убедить Лукумона, чего она достигает достаточно просто, поскольку он сам жаждал карьеры, cupidus honorum, и не особенно сопротивлялся предложению покинуть Тарквинии. Второй случай произошел по пути в Рим, когда орел схватил и унес шляпу Лукумона, но, вознесясь над их повозкой и покружив немного в воздухе, птица неожиданно вернула головной убор обратно. Танаквиль расценила это как предзнаменование, которое она объяснила своему мужу как знак будущего величия8. Это единственное место во всем рассказе о Танаквиль и других так называемых этрусских женщинах, где Ливий подчеркивает как этрусскую характеристику способность к дивинации (perita ut volgo Etrusci caelestium prodigiorum mulier), черту этрусской цивилизации наиболее важную для Рима. Здесь Танаквиль функционирует в сознании Ливия как этрусская женщина. Хотя Огилви вероятно правильно отмечает, что Танаквиль действует не римским и не этрусским способом, поскольку ни в том, ни в другом обществе женщины не практиковали дивинации для объяснения предзнаменований9, будет справедливо сказать, что это предзнаменование не было из числа особенно трудных и что Ливий просто утверждает, что будучи этрусского происхождения она имела некоторый опыт в таких делах, а не что она была официально практикующим гадателем. Можно заметить здесь связь с Августовым веком. Светоний сообщает, что когда Август находился на пикнике на Аппиевой дороге, орел схватил кусок хлеба из его рук, поднялся в небо и вернул его обратно в руку10. Однако трудно принять этот инцидент с орлом в качестве что-то доказывающего и посчитать его политической инициативой со стороны Танаквиль, поскольку можно заметить, что ее участие на этом и прекратилось и что она абсолютно не играла никакой роли в продвижении ее мужа по ступеням карьеры после того, как они прибыли в Рим. Луций Тарквиний, каковым он стал теперь, сам лично позаботился о своей собственной судьбе, сделав себя незаменимым и подготовив общественное мнение к принятию себя на царство11. Следующее событие, в котором Танаквиль играла главную роль, была адоптация Сервия Туллия в качестве наследника12. И снова здесь пригодился ее опыт в разгадывании знамений, хотя Ливий не чувствует необходимости подчеркивать в этом эпизоде, что это была этрусская характерная черта. Когда пламя окружило голову спящего юного Сервия, Танаквиль увидела благоволение богов в этом деле и интерпретировала его в том смысле, что в будущем он принесет пользу их семейству. В ответ на совет своей жены Тарквиний позаботился, чтобы мальчик получил образование и воспитание, и в конечном счете женил его на своей дочери. Так что мы имеем только дивинацию и принятие ее истолкования ее мужем13. И также во всей этой истории одна только эта этрусская черта и ее влияние на своего мужа за сценами, как можно предположить, есть и была универсальным феноменом независимо от степени общественной свободы в данном обществе, и которая в случае с Римом была более осознаваема в тот момент, когда Ливий писал. Современные ему литературные параллели нашли отражение в историях о знамениях с огнем вокруг голов Аскания и Лавинии14.

Последний случай, однако, более художественный. Когда произошло фатальное покушение на жизнь Тарквиния Приска, Танаквиль еще раз проявила инициативу15. Некоторые утверждают, что решающая роль, которую она играла в это время, отражает матриархальную функцию царицы как источника царской власти, уже проявлявшуюся в том способе, каким судьба Тарквиния привела его в Рим через влияние его жены. В этом случае, когда ее муж был смертельно ранен, Танаквиль закрыла врата дворца, устранила всех свидетелей и сведения о состоянии раненого, готовя в то же самое время общественность к возможности его смерти. Она вызвала к себе Сервия, упросила его занять трон, чтобы свести на нет последствия убийства и предохранить ее от превращение в посмешище ее врагов. Когда царь умер, она явилась к окну, успокоила толпу, заверив, что его рана не серьезна, и попросила позволить Сервию на время стать представителем Тарквиния. Таким образом, наследник получил время укрепить свою позицию и в конечном счете занять трон самому. Каковы же выводы Ергона относительно всего этого?

"Используя свой неотразимый авторитет, она обошла своих собственных сыновей и представила его в качестве нового царя народу, который первоначально вовсе не желал принимать его. Это новое вмешательство, которое уводит нас в темную сторону магической практики и сбивает с толку требующей специальной подготовки эрудицией, тем не менее обнаруживает в этрусской царице странное политическое главенство, которое затмило бы блеск тех мужчин, власть которых она сделала возможной, если бы она не была, с римской точки зрения, просто женщиной".16


Случайные файлы

Файл
11875.rtf
22887-1.rtf
27082.rtf
27486.rtf
77496-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.