Достоевский по-советски (74135-1)

Посмотреть архив целиком

Достоевский по-советски

Зоркая Н. М.

Высокий престиж классики, ориентация на нее существовали или, во всяком случае, прокламировались советским кино с первых дней новой власти. Есть сведения, что в ночь после победившего восстания Ленин говорил А. В. Луначарскому, в ближайшем будущем наркому просвещения, что необходимо наладить издание произведений классиков для бесплатной раздачи народу.

Одним из первых мероприятий Московского кинокомитета в августе 1918 года было объявление конкурса на киноинсценировку произведений И. С. Тургенева в связи с приближающимся 100-летием со дня его рождения. Здесь играли роль и убеждение в просветительском, культурном воздействии русской классики на народ, а также вкусы и художественные пристрастия Ленина, типичные для средней российской интеллигенции, которая не любила авангард и предпочитала надежную "классичность" в искусстве. Однако почти с первых шагов кино впало в соблазн тенденциозной и грубой интерпретации классики "с позиций победившей революции", как тогда выражались. Самые крайние формы этой общей тенденции в дальнейшем получат резко критическую оценку и наименование "вульгарного социологизма".

В дефиниции "Краткой литературной энциклопедии" (том I) читаем: "Вульгарный социологизм — система взглядов, вытекающая из одностороннего истолкования марксистского положения о классовой обусловленности идеологии". Здесь представителями вульгарного социологизма в литературоведении названы В. Кельтуяла, В. Переверзев, В. Фриче, которые-де усугубили "отдельные неточные высказывания Г. В. Плеханова, Ф. Меринга"1. В действительности же это было общераспространенное и повальное зло, которое замечалось лишь при экстремистских и крайних проявлениях, таких как, скажем, "Капитанская дочка" (1928) белорусского режиссера Юрия Тарича по сценарию умного, озорного Виктора Шкловского, бывшего участника ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка), одного из вождей ленинградской "формальной школы" литературоведения. В этом сценарии и фильме, столь же безумных, сколь и по-своему талантливых, героем оказывается пушкинский предатель Швабрин, ставший сподвижником Пугачева, как, впрочем, и дядька Савельич, у Пушкина образец крепостной преданности; Гринев же предстает каким-то дворянским "резидентом" на вольных крестьянских землях Зауралья, а далее и вовсе идет в фавориты к плотоядной царице Екатерине II. В очертаниях не столь эпатирующих, смягченных, вульгарно-социологическая схема проступала и в кассовом фильме "Коллежский регистратор" по "Станционному смотрителю" режиссера Ю. Желябужского с трогательной парой — несчастного отца в исполнении И. Москвина и красавицы Дуни (звезда "Межрабпома" В. Малиновская), которая вопреки Пушкину оказывалась брошенной гусаром Минским и погибала на петербургской панели. Октябрь позволял "перефасонивать" классику так, как не отваживались и лубочные писатели XIX века.

Одним из опытов, действительно прокладывавших при всей вольности обращения с оригиналом пути творческого освоения литературы, была в немом кино ранняя картина "фэксов" Г. Козинцева и Л. Трауберга, уже упоминавшаяся "Шинель" (1926) по Гоголю — резкий рывок от их озорной "Женитьбы", и по слову Белы Балаша "самая нарядная лента Советского Союза", историческая фантазия на тему декабристов "С.В.Д.".

Начало 1930-х годов усиливает на экране черно-белую ясность пропагандистского задания даже при материале классической литературы.

Так же как Государственная граница СССР делила все пространство планеты Земля на "мы" и "они", так и во временной координате в сознании советских художников 30-х годов существовал резкий контраст: между "до" и "после", "прежде" и "теперь". Началом новой эры, пунктом, к которому тянулась вперед вся человеческая история, был, разумеется, 1917 год. С высоты Октября рассматривалось все прошлое человечества, запечатленное в искусстве. И это тоже была как бы увертюра к истинному действию, начавшемуся в 1917 году, словно предыстория. И ясно, что в свете красных советских зорь кино воссоздало "свинцовые мерзости прошлого", как говорилось тогда, или "гнусную расейскую действительность", как говорил ранее Виссарион Белинский. Не случайно поэтому гротескные, резкие формы сопровождали новую интерпретацию классических произведений русской литературы: это страшным призраком вставал на экране старый мир, который смела с лица земли революция!

Вместе с осуждением старого строя (контраст — сияющее настоящее!) искали и высвечивали фигуры жертв, загубленные судьбы, сломанные биографии: "Россия — тюрьма народов". Звуковому кино уже не мешало отсутствие слова — вот и взялись!

Владимир Гардин, академист, постановщик-корифей времен "Русской золотой осени", а ныне советский киноартист, играет горькое и жестокое творение Салтыкова-Щедрина — Иудушку Головлева в одноименном фильме А. Ивановского, экранизации "Господ Головлевых". С мастерством и, можно сказать, с увлечением, смакуя, Гардин живописал омерзительный тип дворянина, скареды и пакостника, за что он и получил от домашних и слуг свое прозвище. Окружение Иудушки — погубленные им племянницы, домочадцы, наложница, побочный сын и другие рисовались как жертвы "свинцовых мерзостей" царского строя. В финале Иудушка, представитель вырождающегося дворянства, умирая, уходил с исторической арены, и на место его являлась еще более страшная сила — буржуазия, темное и некультурное купечество.

Владимир Петров снимает в кино "Грозу" А. Н. Островского — одну из самых ходовых пьес русского театрального репертуара, историю чистой женской души, страдающей и гибнущей в "темном царстве".

Зритель плакал о "жертве" — купчихе Кабановой Катерине, полюбившей другого, изменившей мужу и за то казнившей себя самоубийством. Еще большую, не остывшую до наших дней любовь зрителя приобрела на экране другая героиня Островского — бедная дворяночка Лариса Огудалова в фильме "Бесприданница" (1937), поставленном без затей, прочно и надежно, ветераном Протазановым. Роль классического репертуара, в свое время игравшуюся Ермоловой и Комиссаржевской, кинорежиссер смело отдал совсем юной Нине Алисовой, черноглазой, прелестной "цыганочке", беспомощной, трогательной и обреченной на гибель в мире, где все продается и покупается, где ей, бесприданнице, обманутой в любви, можно лишь продаться самой в содержание, на что не способна гордая и остающаяся душевно чистой даже в унижении Лариса.

Любопытный опыт экранизации произведений Достоевского был предпринят Г. Рошалем и В. Строевой в фильме "Петербургская ночь" (1934) — кинофантазии по мотивам повестей "Неточка Незванова" и "Белые ночи".

Отношения советского кинематографа с этим писателем до тех пор складывались трудно: послеоктябрьские годы отвергали Достоевского как проповедника смирения, "реакционера" и "религиозного мракобеса" (хотя тогда же были изданы глубокие литературоведческие исследования его творчества, например "Поэтика Достоевского" М. М. Бахтина, 1929).

Чуть раньше экранизации, о которой идет речь, был снят фильм в своем роде одиозный — "Мертвый дом". Это не киноадаптация "Записок из Мертвого дома", а биографический фильм по сценарию Виктора Шкловского, рисующий сначала молодого Достоевского, участника революционного кружка петрашевцев, а затем погасшего, сломленного годами каторги, подобострастно беседующего с обер-прокурором Святейшего синода Победоносцевым. В каком-то смысле фильм "Петербургская ночь" способствовал "реабилитации" писателя.

Главный герой — крепостной музыкант Егор Ефимов, сумрачный и одинокий гений, пройдя трудный путь и, в частности, отвергнув революционный жребий, однажды убеждается, что прожил жизнь все-таки не напрасно: он слышит песню закованных в кандалы и отправленных на каторгу ткачей-бунтовщиков и узнает в ней свою давнюю и заветную мелодию. Сочиненная им, Егоровым, песня стала народной!

Несмотря на весьма смелую интерпретацию мотивов Достоевского (ничего подобного в его произведениях не содержится!), здесь была попытка преодолеть прямолинейность оценок, сделать "допуск": творчество художника может быть прогрессивнее его самого и не исчерпывается политической позицией. Вольно и безапелляционно обращаясь с сюжетом, превращая погибшего от гордыни и вина Ефимова, полуталант, преданный зависти, в потенциального революционера, а "униженных и оскорбленных", "бедных людей" Достоевского — в жертв "тюрьмы народов", авторы "Петербургской ночи" тем не менее сумели передать некую атмосферу, пейзаж, климат повестей. Так или иначе, опальное наследие Достоевского вводилось в обиход новых советских поколений. Фильм не пережил своего времени, но остался его свидетельством.

В не меньшей степени, хотя по-иному (без свежести "Петербургской ночи") свидетельствовала о своем времени другая экранизация классики: "Дубровский" по одноименной повести Пушкина, сделанная старым режиссером Александром Ивановским в 1936 году. Традиционная тема: дворянин-мститель, который становится во главе "лесного братства", чтобы отомстить врагу за поруганную честь (как Робин Гуд, Карл Моор и другие "разбойники"), здесь тоже толковался в категориях классовой борьбы. Крестьяне из разбойничьей ватаги Дубровского жгли помещичьи усадьбы так, как это происходило в революцию 1917 года, осуждали атамана за нерешительность и фактически избирали себе нового — революционно-сознательного кузнеца Архипа. Все это означало, что вульгарный социологизм и прямолинейность кумачовых, резко черно-белых и ригористичных 20-х годов отнюдь не изживались, а продолжали торжествовать в имперско-официозных 30-х. Впрочем, экранизаций тогда снималось очень мало.


Случайные файлы

Файл
MEO.DOC
80904.rtf
124690.rtf
106830.rtf
185295.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.