К вопросу о менталитете сибирской культуры (по материалам демократической публицистики второй половины XIX в.) (71115-1)

Посмотреть архив целиком

«Таким образом, вся личная жизнь, все личные интересы, общественные и исторические идеалы у всех этих, по-видимому, одинаково трудящихся, людей совершенно разнообразны и решительно недоступны пониманию ими друг друга. Кержаку решительно невозможно иметь с поляками какие бы то ни было нравственно одинаковые стремления и цели, точно так же как и поляку, семейные предания не дают даже и нити к какому-нибудь нравственному товариществу с кержаком»[9].

Наблюдения Успенского о замкнутости различных этнических групп переселенцев в Сибири и их стремлении сохранить привычный им традиционный жизненный уклад подтверждают большую стабильность социокультурных стереотипов поведения и мировоззрения. «Удаляясь в далекий неизвестный край, переселенцы сохраняли обычаи своей родины, нравы, предания отцов, великорусский говор», – отмечал С.И. Гуляев[10].

Но при всех этнических, территориальных и конфессиональных различиях все пришлое население в Сибири сближает и объединяет, по мысли Г. Успенского, отсутствие крепостного права и огромный земельный простор, именно эти факторы и определяют особенные черты сибиряков: «Нет барского дома, но есть крестьянин, живущий на таком просторе, расплодивший там огромные стада, настроивший такие огромные просторные деревни, есть человек, проживший на своем веку без малейшей прикосновенности к барскому дому»[11].

Высказав сожаление, что переселенческое, т.е. « общерусское» дело не позволило глубже коснуться «явлений собственно сибирской жизни», Успенский все же отметил еще одну специфическую особенность Сибири: «Все, что напоминало только мрачные, свойственные исключительно Сибири особенности, все стало припоминаться одно за другим, и, наконец, Сибирь обрисовалась как страна, в которой живет исключительно виноватая Россия». [12] Сибирь действительно была штрафной окраиной империи, что не могло не повлиять на различные стороны духовной и экономической жизни, но если политическая ссылка (декабристы, петрашевцы, участники польского восстания, народники) способствовала росту просвещения, культуры в целом, то уголовная колонизация Сибири наносила огромный вред во всех отношениях, оказывая развращающее влияние на население. Именно о губительности уголовной ссылки и писал Г. Успенский.

Очерковое наследие его охватывает не только Сибирь, но и Кавказ, Урал, Башкирию. Из разнообразных типов людей, встретившихся писателю, пристальное внимание его привлекали, прежде всего, переселенцы, но изучение местных особенностей населения того или иного края было важно для понимания социального быта и психологии российского крестьянства в целом. Демократ-публицист совершенно справедливо подчеркивал общность исторический судеб России и Сибири: «Сибирь – виноватая Россия».

Оценивая ход и исторические последствия колонизации по «горячим следам», демократическая публицистика второй половины XIX в. привела свидетельства культурной ассимиляции пришлого населения Сибири, названной еще Н.Г. Чернышевским «объякучивание». Во взаимодействии с аборигенами многое зависело от численности народов, от расселения. Малочисленность русских на севере Сибири, где природные и климатические условия жизни были особенно тяжелы, привели к утрате ими своего бытового уклада и перениманию культуры местных жителей, общественно-родовой строй которых был очень устойчив к разного рода внешним потрясениям и переменам. С большой художественной выразительностью этот процесс обрисовал в одном из своих рассказов В.Г. Короленко, много повидавший за время своих ссыльных скитаний: «Но пока отцы и деды Макара воевали с тайгой, жгли ее огнем, рубили железом, сами они незаметно дичали. Женясь на якутках, они перенимали якутский язык и якутские нравы. Характеристические черты великого русского племени стирались и исчезали.

Как бы то ни было, все же мой Макар твердо помнил, что он коренной чалганский крестьянин. Он здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал умереть. Он очень гордился своим званием и иногда ругал других «погаными якутами», хотя правду сказать, сам не отличался от якутов ни привычками, ни образом жизни»[13].

«Объякучивание» было, конечно, крайним проявлением этнических контактов. Культура переселенцев из российских губерний (включая различные этнические группы) при всем стремлении к обособлению не могла не претерпеть определенной трансформации под влиянием внешних взаимодействий, это было необходимым условием адаптации. Степень культурной ассимиляции русского и местных народов была различной в разных частях Сибири и зависела от многих факторов, но этот процесс был обязательной и неотъемлемой частью формирования единого социокультурного пространства Сибири. То, что на общественно-политическом уровне зафиксировала демократическая публицистика, получило глубокое освещение на фундаментально-теоретическом уровне в трудах отечественных историков 80–90-х гг. XX в.[14].

Русская демократическая мысль, начиная с А.Н. Радищева, подчеркивала специфику культурно-исторического развития Сибири, складывавшуюся здесь под влиянием природных, этнических, конфессиональных, политических и других факторов собственного ценностного мира, самосознания сибирского населения. Но если областники в 60–70-е гг. XIX в. всячески превозносили и абсолютизировали идею «самобытности» Сибири, идею «сибирства», то демократы-публицисты не отделяли Сибирь от прочих губерний огромной России, рассматривали ее как часть общероссийского социокультурного пространства. Менталитет российской культуры не мог не включать крайнее разнообразие региональных культурных традиций в силу обширности территорий, что неизбежно приводило к превращению ее отдельных частей в замкнутые культурные организмы, которые позже известный краевед Н.К. Пиксанов обозначил как «культурные гнезда»[15]. Но общероссийская культура явилась результатом не просто механического сложения ее составляющих, а результатом их сложного, зачастую противоречивого взаимодействия и взаимовлияния. Безусловной исторической заслугой демократической публицистики, на наш взгляд, является то, что вопрос о самобытности Сибири они переводили в другую плоскость – об отношении «центра» и «периферии», «столицы» и «провинции».

Список литературы

1. Кондаков И.В. Культурология: история культуры России. М., 2003. С. 523.

2. См. материалы дискуссии о колонизации Сибири: Век. 1861. N 15, 21, 22.

3. Кауфман А. Переселение и колонизация. СПб., 1905. С. 56.

4. Цит. по: Азадовский М.К. Сибирские страницы. Иркутск, 1988. С. 243.

5. Ядринцев Н.М. Судьбы сибирской поэзии и старинные поэты Сибири // Литературное наследство Сибири. Т. 5. С. 92.

6. Русское слово. 1863. N 1-3; N 9-10.

7. Русское слово. 1863. N 9. С. 36, 37-38.

8. Успенский Г.И. Поездки к переселенцам // Собр. соч. в 9 тт. Т. 8. С. 313-314.

9. Там же. С. 316-317.

10. ЦХАФ АК. Ф. 163. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.

11. Успенский Г.И. Указ. соч. С. 275.

12. Там же. С. 261-262.

13. Короленко В.Г. Сибирские рассказы и очерки. М., 1980. С. 67.

14. См., например: Сибирь в панораме тысячелетий (материалы международного симпозиума): В 2 т. Новосибирск, 1998. Т. 2; Этнокультурные взаимодействия в Сибири (XVII-XX вв.). Новосибирск, 2003.

15. Пиксанов Н.К. Областные культурные гнезда. М., 1928.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://new.hist.asu.ru/



Случайные файлы

Файл
35840.rtf
8657-1.rtf
117808.rtf
139086.rtf
179404.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.