Проблема альтернативы в русской культуре (15026-1)

Посмотреть архив целиком

Проблема альтернативы в русской культуре

К решению данной проблемы можно подходить двумя путями. Один путь - дедуктивный, при котором анализируются аналогичные процессы в других культурах.

Так, например, трансформация конфуцианской культуры в Юго- Восточной Азии в неоконфуцианство, суть которой в том, что преодолевались крайности нравственных форм и высшая нравственность смещалась от полюсов к середине. Исламская культура рождает исламский модернизм. Для него характерно отсечение крайностей, поиск середины, поиск меры. Суть - высшая нравственность из потусторонности и из "как все" переносится в действующего человека. В западной культуре - это Просвещение, когда по существу происходило то же самое. И везде, если обобщить этот глобальный процесс, мы видим, что традиционная нравственность тяготеет к жесткой альтернативе: либо потусторонность, некий султаноподобный бог, вождь и т.д., либо повседневный мир, "как все". Суть этого глобального процесса в отсечении этих двух крайностей и переводе высшей нравственности к действующему человеку.

Отмеченный мировой опыт дает некоторые предпосылки для анализа культуры в России. Альтернативная культура в России может рассматриваться как культура, которая отсекает, десакрализует эти крайности.

Можно идти и другим путем, как шел А.Ахиезер. Он шел изнутри. Он выделил две крайности в российской культуре и исследовал их. Он показал их монологичную, инверсионную природу, их полную нравственную тупиковость. Маятниковая культура в России, двигаясь от одного полюса к другому, подстригала либеральные ростки, которые несли в себе некую меру, некую "золотую середину".

Если идти изнутри, то наша первая задача - показать, что традиционная русская культура является культурой крайностей, соборности и авторитарности, архаичных представлений о высшей нравственности. В современных условиях она не решает проблем человека. Инерция этого типа нравственности, который присущ всему дохристианскому и затем тысячелетнему православному периоду на Руси, - колоссальна.

Во всем мире мы регистрируем процесс отсечения, десакрализации крайностей. Тем не менее мы видим, что работы социологов, политиков, политологов используют традиционный, религиозный язык. И мы, когда анализируем альтернативную культуру, тоже должны говорить на религиозном языке, то есть на том, на котором говорят объекты исследования. И в той же степени, в которой в целях нашего исследования мы должны овладеть религиозным языком, нам надо овладеть и религиозными ценностями.

Иначе мы не сможем понять содержание альтернативности в российской культуре.

Таков в самом общем виде мой подход к проблеме.

Несколько слов о философском пласте, хотя он не является основным для моего исследования. Не философская рефлексия создает русскую культуру. Основной пласт моего исследования - русская литература. Именно философствование в русской литературе создает ту альтернативную нравственность, которая противостоит традиционной.

Философский пласт грубо можно разделить на две части.

Во-первых, славянофильское направление. Оно интересно, своеобразно, но по существу ретроградно, оправдывает архаичную нравственность русской культуры. Во-вторых, это западнический или, как я его называю, сущностный, либеральный пласт. Он для меня наиболее интересен. Здесь для меня важны четыре имени.

Первый - Чаадаев. Он указал, что существует некая религиозно-нравственная основа в русской рефлексии, которая является главным врагом русского человека, несет главную вину в видовом вырождении русского человека. Но он не дал альтернативы, не анализировал традиционность.

Второй - Вл.Соловьев. Он исправил в значительной степени философствование Чаадаева тем, что создал альтернативу, создал очень широкого человека, впервые поместил в него любовь, творчество и свободу, создал образ демократического человека, выступил против татаро- византийского начала в русской религиозно-нравственной основе. Это родовое начало, которое и порождает крайности - нравственность соборную и авторитарную. Но его духовный человек монологичен, не диалогичен. Это иконоподобный человек, богочеловек, который не знал, с чем же ему бороться. Соловьев не анализировал традиционность, не анализировал ни соборность, ни авторитарность. Его логичный, прекрасный человек был непонятен.

Третий - Бердяев, который впервые создал образ общечеловека. Это был не просто православный плюс католический, как у Соловьева, человек. "Нам нужна такая нравственность, которая вмещала бы в себя весь мир", сказал Бердяев и конкретизировал: "Нам надо соединить Христа с Венерой". Он начал анализировать традиционную нравственность, ее полюса (религиозность - нерелигиозность, государственность -негосударственность), но что с ними делать, было непонятно. Я вижу страшный криминал у него в том, что он предлагал создать новую соборность на основе интересов личности. Что это за монстр такой? Таким образом, после Чаадаева, Соловьева и Бердяева стало ясно, что делать, но совершенно не ясно - как.

Четвертая веха для меня - это уже современный исследователь, А.Ахиезер. Он создал, на мой взгляд, новую традицию в русской философии: перестал анализировать утопии, стал анализировать реальную жизнь. Он показал, что в русской культуре, которая в своей основе традиционна, господствуют два полюса - соборность и авторитарность, внутренним содержанием которых являются инверсионность, антидиалогичность, идеологичность.

Стремление к крайностям ведет к катастрофе, и Ахиезер показал это на историческом материале.

Что это нам дает? Мы теперь видим, против чего должен бороться соловьевско-бердяевский человек (в самом себе прежде всего), и что должен в себе выделять - антисоборность, антиавторитарность, антиинверсионность, а в конструктивных терминах - диалогичность, поиск меры, почвенный либерализм (условно).

Основной вывод: в философском пласте культуры развивалась альтернативная тенденция - либеральная, антитрадиционная, антиавторитарная. Кроме того, эта тенденция одновременно носила и соборный характер. Это была общая болезнь русской интеллигенции до 1917 г.

Сегодня интеллигенция уже почти не соборна, хотя зюгановское направление пытается эту соборность возродить.

Мы видим, что пласт русской рефлексии, где должна вестись борьба за альтернативу, ее поиск, - религиозно- нравственный. Это наиболее консервативный, фиксирующий архаичность пласт. Но он не главный. Главный пласт, где происходят интересующие нас процессы, - русская литература.

Надо начинать с XVIII века. Царь, помазанник Божий, взял в руки рубанок. Этот факт создал религиозно- нравственный прецедент, дал стимул русской литературе и всей русской рефлексии XVIII - XIX веков, конструктивность которой состояла в выработке нового типа нравственности. Отсюда я начинаю отсчет моих исследований. Произошло то же самое, что две тысячи лет назад в Иудее, когда Иисус объявил себя сыном Божиим. С одной стороны - Бог, с другой - человек, это известная евангельская интерпретация. То же самое произошло и в России. С одной стороны - помазанник Божий, с другой - нормальный человек. То, что сам Бог взял в руки рубанок означало, что высшая нравственность спустилась из потусторонности в повседневную жизнь человека.

Зачем Петр плевал и кривлялся перед Богом, ездил на свинье по улицам, стриг бороды? Если мы попытаемся по- новому это понять, то увидим, что он создавал новую нравственность. Он должен был оправдать реформаторов, оправдать проводимые им реформы. Любые реформы надо обеспечить новой нравственностью, иначе они не пойдут, так как сложившаяся религиозно-нравственная основа отстраняла новое. Надо дискредитировать религиозно- нравственную основу, противостоящую реформам.

Именно с Петра началась новая русская светская литература. Она сразу поставила основные вопросы бытия: Бога, нравственности и т.д. Крылов, Фонвизин, Радищев - главные просветители. О Державине и Ломоносове я пока говорить не готов.

Крылов - "мир хорош, он не лежит во зле". Это мой вывод из расшифровки всего его творчества в целом. Когда светская литература осмысляла себя как целое, она брала религиозные сюжеты. Главная цель: "Россия должна проснуться". А откуда взялась эта нравственность сна, ничегонеделания? Почему до XVIII века Русь, по словам Флоровского, вообще молчала? Все авторы, которых я назвал, начиная с Крылова обращались к библейскому образу Адама, критиковали его православную интерпретацию, при которой Адама отличало ничегонеделание.

"Страсти - нужны" ("Послание о пользе страстей"): "Чтоб заключить в коротких мне словах, вот что мой друг скажу я о страстях: они ведут науки к совершенству, глупца - к козлу, философа - к блаженству. Хорош сей мир, хорош, но без страстей он кораблю был равен без снастей".

Вся традиционная нравственность говорит, что мир лежит во зле, а Крылов говорит, что мир - хорош. Православие воюет против страстей, а он говорит, что страсти нужны. Это прослеживается в двух его работах - "Послании о пользе страстей" и "Письме о пользе желаний". Как он их оправдывает? Ведь если страсти не управляются разумом, они ведут к крайностям. И тут православная церковь абсолютно права. Он предлагает: "Нет, нет, не то нам надобно блаженство, с желанием на свет мы рождены. На что же ум и чувства нам даны? Уметь желать - вот счастья совершенство." Это совершенно новая постановка вопроса, это - проблема середины, проблема меры.


Случайные файлы

Файл
16441-1.rtf
149994.rtf
4378.rtf
referat.doc
18694-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.