Цензоры и порнография в России сто лет назад (2922-1)

Посмотреть архив целиком

Цензоры и порнография в России сто лет назад

Бенжамен Гишар

В начале XX века общей чертой европейских стран можно считать особое пристрастие к эротике и порнографии. Против засилья сексуального вопроса в публичных дискуссиях выступали представители различных общественных институций и религиозных конфессий, политические деятели, публицисты самого разного толка. В 1910 году в Париже французским сенатором Р. Беранже был проведен Международный конгресс по борьбе с порнографией. В ходе этого конгресса многие европейские правительства приняли международное соглашение, которое должно было координировать действия соответствующих ассоциаций в борьбе против распространения непристойных изданий. Однако вопреки обещаниям международного сотрудничества и мобилизации представителей государственной власти, текст соглашения был обречен на неэффективность, так как еще в ходе подготовительных работ делегаты отказались дать общее определение термину «порнография».

Споры по поводу репрезентации сексуальности, волновавшие Россию, в частности, в 1905-1917 годах, вписываются, таким образом, в общеевропейский контекст публичных дискуссий о необходимости контролировать распространение порнографической литературы во имя здоровья нацииi[1]. Но эти споры о порнографии в разных странах отвечали различным политическим и социальным концепциям и следовали различной логике, о чем умалчивали участники международной конвенции 1910 года, обходя стороной проблему точной дефиниции правонарушения. Публицист А. Изгоев, комментируя увеличение случаев нарушения добрых нравов в печати, уже в 1908 году с иронией замечает: «Если какой-нибудь иностранец посмотрел бы те повести и рассказы, которые признаны "порнографическими" […] он пришел бы в удивление: […] вы преследуете сравнительно невинные рассказы о том, как племянник изнасиловал тетку, женщина - мужчину, гимназист - гимназистку, в то время как у вас совершенно спокойно существуют и даже процветают специальные издательства, открыто поставившие целью распространение порнографии под видом научных, художественных, медицинских книг и т.д.»ii[2]. Различия между законодательствами европейских стран в области порнографии состояли не столько в юридическом и уголовном определении «порнографии», сколько в способах применения этого понятия в конкретных случаях.

Наподобие 1001-й статье российского уголовного уложения 1881 года, осуждавшей всякого, кто «будет тайно от цензуры печатать и распространять […] сочинения, имеющие целью развращение нравов, или явно противные нравственности и благопристойности, или клонящиеся к сему соблазнительные изображения», различные тексты, использовавшиеся в Европе, при описании преступления делали упор на безнравственность текстов, их публичное распространение и намеренность нарушенияiii[3]. Можно отметить и различие в том, какая именно власть была призвана судить о непристойности публикации. После 1905 года, когда карательная цензура пришла на смену предварительной, действовавшей до этого, определение того, что есть порнография, в России превратилось в сложную процедуру с непредсказуемым исходом. В этой процедуре принимали участие государственный аппарат, с одной стороны, и общественное мнение, с другой. Это взаимодействие делает необыкновенно сложным понимание логики борьбы с порнографией. Именно об этом говорит Изгоев, обличая парадокс цензуры, которая сочетает гнет и вседозволенность, которая пользуется аргументом непристойности для дестабилизации печати, но терпит непристойные публикации.

Исследование выступлений цензуры, правосудия и прессы помогает понять сложность представлений о непристойности в России начала ХХ века. Анализ разбирательств по таким делам выявляет сущность представлений о порнографии и скандальности в гораздо большей степени, чем абстрактная формулировка уголовного уложения, так как «подстрекание к разврату» в понимании той эпохи было определяемо не столько содержанием произведения, сколько способом его распространения.

Изучение архивов Главного управления по делам печати за 1906-1912 годы позволяет отыскать след 236 публикаций непериодических изданий, которые преследовались комитетами Санкт-Петербурга и Москвы по статье 1001 уголовного уложенияiv[4]. Разнообразие характера и происхождения текстов, обвиненных властями в непристойности, кажется поразительным. Если классифицировать эти тексты по жанрам, то можно выделить сборники неприличных рассказов и песен, медицинские издания, посвященные вопросам секса (широкое распространение которых внушало особый ужас властям), а кроме того, большое число больших и малых произведений, относящихся ко всему спектру изданий этого времени, начиная с бульварных публикаций и кончая передовыми произведениями литературы, помещение которых в разряд неприличных требует особого анализа.

В списке изъятых публикаций мы находим достаточно большое количество небольших дешевых иллюстрированных сборников с вызывающими названиями, как, например: «Будуар», «Петербург ночью», «Пикантный смех!» и т.п. Кроме того, встречается множество фривольных рассказов, переведенных или якобы переведенных с французского, что добавляло эротический оттенок, подчеркнутый подзаголовками: «Парижский роман» или «Дневник праздной женщины». Судебные инстанции следовали мнению цензоров и предписывали уничтожение сборников, в которых использовались слово «проституция» или различные метафоры, обозначавшие половой акт, а на самых неприличных иллюстрациях женщины изображались за туалетом или в одном корсаже. Вмешательство цензуры не помешало, однако, расцвету такого рода литературы: так, некий В. Москевич опубликовал в Петербурге между 1906 и 1907 годами девятнадцать сборников, которые преследовались цензурой. Приговор принимал форму штрафа, который накладывался в зависимости от случая на автора, его издателя или на типографию; кроме того, уничтожались все экземпляры, которые удавалось задержать в типографии. Но обычно большее их число расходилось до того, как цензура принимала решение изъять издание, а после ареста книга продолжала продаваться из-под полы. Публикации такого типа имели аналог и в периодической печати: многие еженедельные журналы предлагали читателям сальные анекдоты, пикантные и фривольные фельетоны и изображения женщин в вызывающих позах по соседству с репродукциями академических полотен, представляющих обнаженные фигуры. Эти «Ночи безумные», «Ночь любви», «Всемирный юмор», по аналогии с современным «Плейбоем», были рассчитаны на простую городскую публику и контролировались властями без особой строгости. Некоторым издателям даже удавалось договориться с цензорами, убирая по их требованию заранее подготовленные особенно вызывающие изображения, чтобы избежать конфискации номера после публикации1[5].

Второй, более оригинальный источник порнографической литературы был представлен медицинскими сочинениями в популярном изложении. В этой области цензоры преследовали издания, обучающие методам контрацепции, а также очень разнообразную и богатую литературу, изучающую сексуальное поведение и различные виды извращения. Эти клинические описания и сборники свидетельств были в большинстве своем переводами с немецкого и подражаниями знаменитому исследованию Краффт-Эбинга «Psychopathia sexualis», но в России они имели чисто эротическую направленность и были рассчитаны на широкую публику2[6]. Чаще всего эти сочинения издавались там же, где и фривольные журналы, о которых мы говорили выше («Тайны жизни», «Народная польза», «Для взрослых» и т.д.), и их направленность разъяснялась подзаголовками, как-то: «разоблачение тайн мужчин и женщин», «картины половой жизни женщины и мужчины», «с многими дополнениями»… Понятие «половой вопрос», широко использовавшееся комментаторами того времени, возникло изначально именно для описания литературы такого рода. Но уже с 1905 года оно начинает обозначать все формы сексуальности в литературе, включая и беллетристику.

Литературная хроника периода после революции 1905 года отмечена множеством процессов над признанными и уважаемыми авторами, которые преследовались цензурой за порнографию. Некоторые из них можно объяснить провокационным характером самой литературы, направленной против табу эпохи, например против отрицания гомосексуализма, - у таких писателей, как Лидия Зиновьева-Аннибал или Михаил Кузмин, тираж произведений которых (соответственно - роман «33 урода» и пьеса «Опасная предосторожность») был конфискован в 1907 году. Можно, однако, констатировать, что под действие статьи 1001 подпадали не только произведения, явно относящиеся к регистру эротики, но и книги, опубликованные такими уважаемыми домами, как «Eos» или «Шиповник». Систематически цензурой преследовались многие известные иностранные авторы - Д’Аннунцио, Октав Мирбо, Пьер Луис или Вилли, неприличными были признаны также произведения Ремизова, Каменского и, конечно же, Арцыбашева. Но в этой области осуждение цензурой не во всех случаях влечет за собой судебный процесс, и политика цензуры кажется здесь менее согласованной. Отношение цензуры к знаменитому роману Арцыбашева «Санин» кажется особенно показательным.

Роман Арцыбашева был сначала опубликован по частям в журнале «Современный мир» за 1907 год, а затем, в начале 1908 года, полностью вошел в третий том собрания сочинений этого автора, подготовленного издательством «Жизнь». Цензура не вмешалась ни на одном этапе публикации, хотя именно вокруг этого романа кристаллизовались дебаты о распространении порнографии и заражении современной русской литературы пристрастием к «половому вопросу»3[7]. Первые преследования появились лишь в апреле 1908 года, во время переиздания книги. То есть цензура отнесла «Санина» к разряду порнографического произведения не вследствие самостоятельного решения, а в результате критики, появившейся в печати. Архивные документы по этому делу, хранящиеся в Главном управлении по делам печати, показывают, что и административная процедура ареста отличалась от обыкновенной4[8]. Обычно чиновники комитетов по делам печати Санкт-Петербурга, Москвы и других больших городов империи должны были проверять книги, вышедшие из печати и представленные на продажу в их городе. Затем, если требовалось, они отдавали приказ о конфискации, которая проводилась инспектором типографий властью градоначальника, и информировали об этом Главное управление по делам печати. Затем отчет передавался прокурору, который возбуждал уголовное преследование. В случае «Санина» инициатива принадлежала центру: уполномоченный Главного управления по делам печати просил санкт-петербургский комитет начать преследование обоих изданий романа, сопроводив свои инструкции отчетом, который должен был мотивировать это решение в глазах прокуратуры. В этом документе, подкрепленном длинными цитатами, говорилось о популярности романа среди молодежи и делался упор на отсутствии должной степени отстраненности автора при описании безудержного удовольствия, испытываемого персонажем, что интерпретировалось как подстрекательство к дебошу. Цензура отреагировала на «Санина» с запоздалой поспешностью, так что можно предположить, что эта реакция была мотивирована не самим текстом романа, который не привлек ее внимания с самого начала, а откликом, который он получил, и его успехом.


Случайные файлы

Файл
ВСН 58-88(р).doc
kursovik.doc
Kazaki.doc
oil.doc
129125.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.