Древнегреческая игривая культура и европейская порнография новейшего времени (2882-1)

Посмотреть архив целиком

Древнегреческая "игривая" культура и европейская порнография новейшего времени

Вадим Михайлин

Согласно определению сетевого «Словаря сексологических терминов и понятий», порнографией является «непристойное, вульгарно натуралистическое изображение или словесное описание полового акта, имеющее целью сексуальное возбуждение». Однако, в отличие от сексуального возбуждения, сами по себе понятия «непристойное», «вульгарное» и «натуралистическое» имеют столь же условный, конвенциональный характер, сколь и определяемое понятие, и отсылают к такой трудно верифицируемой инстанции, как коллективное нравственное чувство. Мне искренне жаль ревнителей общественной благопристойности, которые трудят умы в бесплодных попытках определить то, что именно следует запрещать. Так, если мы идем по «японскому» сценарию, признавая порнографией любое изображение коитуса или человеческих половых органов, то весьма существенная часть как европейского, так и азиатского искусства, которое принято называть «классическим», автоматически становится откровенной порнографией. Если же мы вводим расплывчатые критерии вроде «оправданности художественным замыслом» или «высокого художественного качества», то в контексте постмодернистских представлений об искусстве любая, даже самая вопиющая к общественному нравственному чувству порнуха легко может быть подверстана под эти критерии.

Впрочем, равно уязвимой представляется и позиция ревнителей свободы самовыражения. Что бы активные разработчики клубничных пажитей от века ни говорили о духе, который парит, где хочет, каждый из них туго знает, что делает, и выстраивает свою индивидуальную стратегию (вне зависимости от чисто коммерческой или принципиально некоммерческой идеологии оной), отталкиваясь от пусть неписаных, но вполне внятных каждому современнику нравственных конвенций. Так не лучше ли сначала разобраться с самими этими нравственными конвенциями и с тем, что и почему может вступать с ними в противоречие? Ведь даже если говорить об изобразительных, вербальных и т.д. текстах, «имеющих целью сексуальное возбуждение», то возбуждение вызывает не то, что показано, а то, как показано. «Картинка» с полностью одетым и даже не имитирующим полового акта индивидом может быть вызывающе непристойна просто потому, что актуализирует адресованный зрителю символический код, четко увязанный в его сознании со вполне определенными поведенческими и ситуативными комплексами. В каковых и попытаемся разобраться.

Начнем издалека, с тех времен, когда, если доверять сложившимся в европейском массовом сознании стереотипам, никакой порнографии вроде как не существовало по одной простой причине: сексуальные практики, в том числе и те, которые в традиционной европейской культуре принято считать перверсиями, вполне мирно и публично уживались с тогдашним нравственным чувством. Древнегреческое искусство, в особенности комедиография, лирическая поэзия и вазопись, дают нам в этом отношении богатейший материал (рис. 1i[1]). То же и в латинской культуре. Гораций свободно публиковал свои «Эподы», из которых нынешние публикаторы привычно изымают 8-й и 12-й из-за их «грубого натурализма». А Катулла переводят так, чтобы «грубый натурализм» если и не исчез совсем, то по крайней мере не слишком бросался в глаза, скомпилировав и сконструировав взамен романтическую историю о несчастливой любви к Клодии Пульхре.

Однако вот ведь незадача: и в латинском, и в древнегреческом есть слова «разврат» и «развратник» (от греческого πόρνος, собственно, и произвел Ретиф де ла Бретон слово «порнограф»). Мало того, обвинение в распутстве и пропаганде оного, судя по историческим свидетельствам, граничило с обвинением в святотатстве и приводило иной раз к весьма серьезным последствиям для обвиняемого. В чем же дело?

Есть основания полагать, что древнегреческая, а также латинская и многие другие архаические культуры не были в этом отношении культурами едиными: то есть, условно говоря, одни и те же нравственные правила не действовали на всей «культурной территории». И основанием для обвинения в распутстве становился в таком случае не сам по себе факт неподобающего поведения или исполнения неподобающего текста, но факт нарушения определенной культурной границы, за которой акт или текст, доселе вполне аутентичный, становился опасен настолько, что мог быть уподоблен богохульству.

В лучшей на сегодняшний день в своем роде книге К.Дж. Довера «Греческая гомосексуальность» автор привлекает внимание к ряду особенностей «вольной» древнегреческой культуры. Начнем с терминов. «В большом количестве контекстов, - пишет К.Дж. Довер, - а в поэзии практически неизменно, пассивный партнер именуется пэс (мн. ч. пэдес), словом, используемым также для обозначения таких понятий, как "ребенок", "девочка", "сын", "дочь" и "раб"»ii[2]. Обратим внимание на эту последовательность смыслов - она нам еще пригодится. Вообще-то, активный и пассивный партнеры в гомосексуальной паре именовались соответственно эрастес и эроменос, производными от глагола эран, «быть влюбленным в кого-либо». Однако «греки зачастую использовали слово пэдика в смысле эроменос». И далее: «Это прилагательное обладает также значением "мальчишеский", "ребяческий", а кроме того, "игривый", "фривольный" в качестве антонима понятию "серьезный", как если бы оно было производным от пэдиа, "забава", "развлечение"»iii[3].

Итак, древнегреческая педерастия вполне осознанно, на терминологическом уровне, связывает себя с «мальчишескими», «игривыми», «несерьезными» коннотациями. Вне зависимости от возраста пассивный партнер именуется «мальчиком» - что в контексте жестко кодированных архаических культур предполагает необходимость следования вполне конкретным поведенческим и ролевым стереотипам. Каким и почему?

Для индоевропейских культур ответы на эти вопросы звучат достаточно однозначно. «Мальчик», «юноша» противопоставлялся взрослому статусному мужу по множеству признаков, оформленных в целый ряд кодовых систем: однако общий смысл всего этого комплекса сводился в первую очередь к «дикому», «до-человеческому» «песье-волчьему» состоянию индивида, не прошедшего инициационных процедур и не получившего таким образом права на «собственно человеческие» кодовые маркеры. В нашем случае интересна, в первую очередь, та система дихотомий, которая относится к сфере половых ролейiv[4]. Юноша, «волк», по определению бесплоден, ибо, не будучи «человеком» в полном смысле этого слова, не имеет права на зачатие «правильных» детей. Более того, в этом смысле юноши в ряде архаических культур (в том числе и в древнегреческой) являют собой «третий пол», внеположный как статусным мужчинам, так и статусным женщинам. Современный термин «бисексуальность» в данной ситуации неприменим вследствие исходной неточности: юноша не выполняет «мужских» или «женских» половых ролей в зависимости от ситуации. Он выполняет роль пэс, которая подразумевает скорее не «промежуточную», но «исходную» поведенческую систему, способную затем «переключиться» как в мужской, так и в женский вариант. То же относится и к девушкам (со всеми понятными оговорками): я напомню не переводимую на современные языки многозначность слова пэс. Девичий секс также бесплоден (дети, рожденные девушками, как бы «не считались») и в случае потери девственности не приводит к радикальной смене статуса. Впрочем, потеря девственности совсем необязательна. Техника секса с девушками добрачного возраста в тех древнегреческих культурах, где девушки пользовались относительной свободой, предполагала анальный «проникающий» вариантv[5]. Все разновидности задних позиций явно считались имманентными «педическому» сексу и несли соответствующую семантическую нагрузку. Так, в ряде контекстов даже лексически анус и вульва пассивного партнера неразличимы: и то, и другое именуется кузосvi[6]. Лучшим примером такого «неразличения полов» является чаша так называемого Элевсинского художника (рис.2)vii[7], на которой взрослый мужчина совершает анальное сношение с девушкой, причем сопроводительная надпись состоит из восклицания в честь прекрасного юноши. Сэр Джон Бордмен, ведущий современный специалист по древнегреческой вазописи, характеризует эту надпись как «роскошно неуместную»viii[8]. Мне же она представляется как нельзя более уместной: в данном случае важен не пол партнерши, а та возбуждающая «шаловливая» атмосфера, которая, на мой взгляд, и являет собой главное содержание не только этого конкретного сюжета, но и всей соответствующей традиции - к каковой непосредственно восходит позднейшее европейское порноix[9]. Понятно, что задняя позиция, вне зависимости от способа проникновения, пользуется наибольшей популярностью у греческих предшественников европейской порнографии (рис. 3, 4x[10]).

«Ребяческий» (пэдика) секс и связанные с ним кодовые маркеры - задние позиции, специфические жесты, подарки (петух, заяц), «мальчишеские» занятия и их атрибуты (обруч, музыкальные инструменты) - четко ассоциировались не только со вполне конкретными поведенческими моделями, но и с не менее четко обозначенными культурными зонами, в чьих пределах эти модели были адекватны. «Револьверное» мышление, свойственное архаическим культурам и подразумевающее автоматическое «переключение» базисных, зачастую взаимоисключающих моделей поведения при переходе из одной культурной (пространственно-магистической) зоны в другую, прежде всего обставляло каждую из этих зон детально проработанными кодовыми системами, позволяющими «узнать себя» в ином контексте и актуализировать соответствующие модели и навыки.


Случайные файлы

Файл
97220.rtf
16395.rtf
92700.rtf
6488-1.rtf
auksion.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.