Персонажи песенного театра Шумана и их прототипы (3359-1)

Посмотреть архив целиком

Персонажи песенного театра Шумана и их прототипы

Г.И.Ганзбург

Важнейшая особенность мышления Шумана — склонность к театрализации. И проявлялась она не только в инструментализме, где возник “фортепианный театр” (“Бабочки”, “Карнавал” и др.). В молодые годы Шуман театрализовал даже музыкальную критику, которая без такого приема казалась ему скучной. Д.В.Житомирский назвал этот шумановский ход литературной мистификацией, связанной с жизнью вымышленного общества (т.е с персонажами-масками “Давидсбунда”). Пожалуй, мистификация — здесь слово не подходящее: Шуман, используя подписи вымышленных персонажей, не стремился вводить читателя в заблуждение, делая всё достаточно прозрачно. Это была театрализация, автор не мистифицировал публику, а создавал театральную условность: читатель в музыкальном журнале находил пьесу, основанную на полемике между несколькими разнохарактерными персонажами, реплики которых сочинены одним автором. В театрализации жанров, далеких от театра, Шуман видел средство преодоления рутины. И этим своим постоянным желанием всё представить в лицах Шуман подобен Моцарту.

Позднее вакальное творчество Шумана содержит уникальные свидетельства того, как театрализация коснулась сферы камерного пения. Два вокальных цикла, “Семь песен Елисаветы Кульман. На память о поэтессе” Ор.104 и, “Стихотворения королевы Марии Стюарт” Ор.135 занимают особое место не только в наследии Шумана, но и во всем мировом вокальном репертуаре. Каждое из этих сочинений оригинальным образом сочетает жанровые признаки, присущие вокальному циклу и моноопере. Исполнитель этих произведений имеет дело не с обобщенным лирическим героем, как это бывает в большинстве романсов и вокальных циклов, а с индивидуализированным персонажем оперного типа, персонажем, имеющим имя и биографию реального исторического лица (поэтесса Елисавета Кульман, королева Мария Стюарт). Безымянность героя, принципиальная неопределенность времени и места действи — свойства лирического рода искусства. Конкретность же персонажа и обстановки действия — признаки драматического или эпического рода. Вспомним для сравнения более ранний вокальный цикл Шумана “Любовь и жизнь женщины” Ор.42. Героиня этого произведения, полюбив, познала счастье и пережила трагедию потери любимого. Можем ли мы сказать, где и когда это происходило? Нет: такое могло происходить в любом веке и в любой стране. В поздних же вокальных циклах (Ор.104 и Ор.135) Шуман сделал так, чтобы слушатель знал конкретное место и время действия: Петербург 1825 года, Франция и Англия 1566 - 1587 годов. Движение сюжета протекает в обстановке, заданной реальными ситуациями жизни героинь, то есть как бы на фоне подразумеваемых декораций. А это означает, что исполнительницы обоих циклов должны действовать в рамках театральной условности: играть роль, входить в образ конкретного персонажа.

Чтобы приблизиться к пониманию и верной интерпретации сочинений этого необычного жанра — промежуточного между камерным и театральным — необходимо учесть те сложные отношения, которыми музыка Шумана связана с литературной основой.

Дар слова постоянно сопутствовал музыкальному дару Шумана. Тонкий знаток художественной словесности, он был блистательным писателем-публицистом, чьи статьи и письма стали ценным памятником литературы романтического периода. Здесь, как и в его музыкальном наследии, воплотились талант, вкус и мастерство большого художника. В обоих видах творчества — музыкальном и словесном — Шуман был велик, свободен и нов. Свободен как публицист, размышляющий о музыке и о жизни, велик как музыкант, обогативший наше ощущение и самой жизни, и рефлексирующей над нею литературы.

Но деяния Шумана-писателя и Шумана-композитора, как правило, оставались разновременны, приводя к выдающимся результатам в каждой области творчества отдельно: его статьи обходятся без звучащих музыкальных иллюстраций, а музыка — без словесных комментариев. В вокальных жанрах Шуман работал всегда с произведениями других литераторов, вовлекая их в новое музыкально-поэтическое единство. В инструментальных жанрах — ограничивался немногословными программными заголовками пьес, ремарками (“Карнавал”, “Крейслериана” и др.), реже эпиграфами (Фантазия C-dur, “Лесные сцены”).

Существует лишь одно произведение, в котором Шуман-музыкант заговорил (или Шуман-литератор прибег к музицированию), произведение, где художественный образ создавался одновременным оперированием музыкальными и словесными средствами, на границе двух видов искусства — музыки и литературы. Это произведение — “Семь песен Елисаветы Кульман. На память о поэтессе” Ор.104 — представляет собой весьма необычную композицию, в структуру которой помимо поэтического текста вокальной партии входят и другие литератупные компоненты: “Посвящение”, предисловия к каждой песне и послесловие. В них Шуман кратко излагает историю жизни героини. А героиней является реальный человек — Елисавета Кульман, чьи стихи послужили поэтической основой песен, поэтесса, жившая в России (в С.-Петербурге) в первой четверти ХIX века. Здесь уместен историко-литературный экскурс, поскольку всё, что касается этой поэтессы, оказывается историей прототипа шумановского образа, то есть, по существу, предысторией произведения.

Елисавета Кульман сейчас почти забыта. Ее имя практически не фигурирует в изданиях по истории русской литературы. О ней не принято часто упоминать, как не принято много говорить о несбывшейся мечте. Между тем у современников, знавших творчество Е.Кульман по посмертным публикациям, случалось, дух захватывало от восхищения не только стихами, но и самой ее личностью. Например, поэт-декабрист Вильгельм Кюхельбекер записал в дневнике 28 января 1835 года (то есть на десятом году одиночного тюремного заточения в Свеаборгской крепости): “Елисавета Кульман, — что за необыкновенное восхитительное существо! — Стихи ее лучше всех дамских стихов, какие мне случалось читать на русском языке, но сама она еще не в пример лучше своих стихов... Не оставлю и я без приношения священной, девственной тени Элизы! Как жаль, что я ее не знал! Нет сомнения, что я в нее бы влюбился. Сколько дарований, сколько души, какое воображение![...]”.

О Елисавете Борисовне Кульман известно, что родилась она в 1808 году в немецкой семье потомственных офицеров, состоявших на службе в русской армии, в раннем детстве проявила выдающиеся дарования в различных областях творчества, по силе сравнимые, пожалуй, только с детскими проявлениями гениальности у Моцарта. В частности, биографы сообщают, что Е.Кульман знала 11 языков и сочиняла оригинальные стихи на четырех из них: русском, немецком, итальянском и французском. Имеются одобрительные отзывы И.-В. Гёте и Жан Поля о ее ранней лирике. Гёте: “Я пророчу ей со временем почетное место в литературе, на каком бы из известных ей языков она ни вздумала писать”. Жан Поль: “Мы, жители юга, досель мало заботились о северных литературах, но я предчувствую, что эта северная звездочка рано или поздно принудит нас обратить на нее взоры”. Авторитетный в Европе знаток античности, переводчик Гомера, поэт И.-Г.Фосс так отозвался о кульмановских подражаниях древнегреческим авторам: “Эти стихотворения можно почесть мастерским переводом творений какого-нибудь поэта блистательных времен греческой литературы, о которых мы до сих пор не знали: до такой степени писательница умела вникнуть в свой предмет. Нет слова, которое могло бы нас разубедить, что мы читаем творение древности. [...]”.

Умерла Е.Кульман в 1825 году, в возрасте 17 лет, по-видимому, от скоротечной чахотки. Подробные биографические материалы о ней сосредоточены в книгах профессора Петербургского университета, известного литературного критика Александра Никитенко и Карла Фридриха Гросгейнриха, педагога, обучавшего Кульман, а впоследствии ставшего публикатором ее произведений.

Литературное наследие Кульман по решению Императорской Российской Академии (и на ее средства) было опубликовано в Петербурге в период с 1833 по 1841 годы. Тогдашний президент Академии, адмирал А.С.Шишков мотивировал необходимость этих публикаций самим назначением “Российской Академии, обязанной наблюдать, чтобы хороших и полезных книг время не истребляло”. Поэзия Е.Кульман медленно и трудно находила путь к читателю. Немецкую часть наследия К.Гросгейнриху удалось впервые издать в Петербурге через 10 лет после смерти поэтессы — в 1835 году тиражом всего 280 экземпляров. Тем не менее книга была замечена. Удивительно прозорливы оказались издатели газеты “Северная пчела”, которые, с самого начала оценив поэзию Кульман как явление европейского масштаба, рекомендовали начать пропаганду ее за рубежом. В отклике на первое немецкоязычное издание они писали: “[...]по нашему мнению, наружность издания сочинений необыкновенной талантами и умом Елисаветы Кульман, могла б быть приличнее внутреннему его достоинству. Пусть печатают наши русския книги на оберточной бумаге, пряничными буквами: это дело наше, домашнее. Но издать книгу для Германии, и издать ее так безвкусно и неопрятно, как изданы эти стихотворения, — право не извинительно! Сверх того должно заметить, что в Германии не любят иностранных изданий. Для введения нашей писательницы в немецкую литературу, надлежало бы напечатать ея сочинения в Лейпциге или в Берлине, сообразуясь со вкусом и с требованиями германской публики.[...] Издержки непременно окупятся. Просвещенный мир узнает о том, какие таланты возникают у нас на Севере.” Немецкие издания, за которые ратовала газета (и которыми потом смог воспользоваться Шуман), были осуществлены Гросгейнрихом в 40-х -50-х годах в Лейпциге и во Франкфурте-на-Майне. При жизни Шумана вышло 7 изданий (8-е, более полное издание появилось только в 1857 году, уже после смерти Шумана). Итальянская часть наследия Кульман вслед за первым петербургским изданием 1839 года неоднократно перепечатывалась в Италии (Milano, 1845-1847).


Случайные файлы

Файл
96781.rtf
CBRR4557.DOC
161344.rtf
112639.rtf
СНиП 4.09-91.doc




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.