Камчатка в планах Муравьева-Амурского (76469-1)

Посмотреть архив целиком

Камчатка в планах Муравьева-Амурского

Ремнев А. В.

H.H. Муpавьев-Амуpский и Дальний Восток — тема особая, имеющая уже значительную литеpатуpу[1], в которой преобладает, разумеется, наиболее важный аспект — амурский вопрос. Однако за присоединением Приамурья оказались в тени меры, направленные на укрепление российских позиций на северо-востоке Азии, прежде всего на Камчатке. А ведь именно Камчатку Муравьев избрал первоначально в качестве объекта своей деятельности, отводя ей важное место в новом политическом курсе России на Дальнем Востоке. Хотя камчатский этап в дальневосточной политике был коротким (1848–1855 гг.) и по сути безрезультатным, это направление важно для понимания процесса выработки геополитических воззрений Муравьева-Амурского на Азиатско-Тихоокеанский регион, на место и роль России в нем.

Период пробуждения правительственного и общественного интереса к Азиатско-Тихоокеанскому региону на рубеже ХVIII-XIX веков, быстро сменился временем застоя и почти полного забвения уже два столетия назад вошедшего в состав империи Охотско-Камчатского края. Курс на сдерживание дальневосточных инициатив, исходивших от частных лиц или местной сибирской администрации, явно возобладал в российской политике 20 — 40-х гг. XIX в.[2] Сибирская реформа 1822 г., М. М. Сперанского, свела управление Камчаткой на уровень морского управления с неясным административным статусом, фактически уравняв с округом (уездом). Все управление состояло из начальника (из морских офицеров), его помощника, объездного комиссара, секретаря, трех писарей, двух лекарей и трех лекарских учеников и небольшой казачьей команды, сократившейся к 1848 г. до 36 человек (в 1827 г. их было 56). В Петропавловске-Камчатском было всего 99 домов и около 600 жителей[3]. Камчатка постепенно уходила на задний план не только в политике центральных властей, но и местных сибирских администраторов и предпринимателей, которых продолжали манить богатства американских колоний. В Петербурге отказывались видеть перспективы в развитии полуострова и готовы были позаботиться только о том, как бы сделать более дешевым снабжение продовольствием немногочисленное местное население, законсервировав территорию для весьма отдаленного будущего. Квинтэссенцией такого взгляда на Камчатку стала записка 1834 года П. Ф. Кузьмищева под названием «Соображения об изменении расходов государства на Камчатку». В русле уже возобладавшей тенденции Кузьмищев настаивал на том, что государство слишком много средств тратит на Камчатку, которая, писал он: «смею выразиться сравнением, похожа на чужеядное растение, которое привилось к России и живет и питается на ее счет»[4]. Но вместе с тем он понимал, что: «Отсечь и бросить ее жалко и нельзя». Нельзя же только потому, что ее могут занять другие. Поэтому Кузьмищев предложил передать Камчатку и Гижигу, по примеру Курильских островов Российско-американской компании (РАК). Сибирский комитет, в котором рассматривалась записка, хотя не поддержал предложения Кузьмищева, но и не предложил каких-либо мер по исправлению положения. Охотский порт продолжал также терять свое значение, а РАК не оставляла попыток найти на восточном побережье место для нового, более удобного порта.

Только людям побывавшим в крае, организаторам морских экспедиций представлялось плодотворным продолжение активной политики на Дальнем Востоке. Но и у них на первом плане стояла угроза утраты здесь российского влияния и проблемы снабжения российских северо-восточных территорий. Так, например, И. Ф. Крузенштерн в записке, датируемой приблизительно 1843 годом, настаивал на отправке посольства в Японию, надеясь на установление с ней прочных торговых связей, от которых ожидал пользу и для Охотско-Камчатского края[5]. Впрочем, в обосновании необходимости присоединения амурских земель начинают звучать и геостратегические мотивы, получивший отражение в записке восточно-сибирского генерал-губернатора В. Я. Руперта, которую тот подал царю в марте 1846 г.: «Амур необходим для восточного края России, как необходимы берега Балтийского моря для западного его края, необходим как для расширения наших торговых связей с Китаем, и вообще с Востоком, как для решительного утверждения Русского флота над северными водами Восточного океана, так и для быстрейшего и правильнейшего развития естественных богатств Восточной Сибири, всего этого огромного пространства земель от верховьев Оби до Восточного океана…»[6].

К середине XIX в. «сибирский вопрос» постепенно выходит из административной и финансовой плоскости и приобретает многомерное социально-экономическое и политическое значение. Только что назначенный восточно-сибирским генерал-губернатором Н. Н. Муравьев представил в начале 1848 г. царю программу первоочередных мер по управлению краем. Кардинальное изменение правительственного подхода к сибирской политике, считал он, — насущное требование времени. После реформ М. М. Сперанского жизнь Сибири претерпела серьезные изменения: развитие золотопромышленности, столкновение англичан с китайцами привели к тому, что этот сибирский регион, доказывал он, «получил совершенно новое значение в империи, значение, которому мало соответствует состав, средства и, может быть, самый образ тамошнего управления»[7]. Поэтому перед сибирской администрацией и центральным правительством неизбежно встает целый ряд новых политических, экономических и административных задач. В числе главных задач своей деятельности как генерал-губернатора, он указал на неудобство Охотского порта и на необходимость перенести тихоокеанский порт в другое место, а также изыскать средства к улучшению сообщения с Камчаткой[8]. «Так, у тебя возьмут Камчатку, — передавал П. Шумахер слова Николая I, сказанные Муравьеву 8 января 1848 г., — и ты только через полгода узнаешь»[9]. Во всеподданнейшем докладе, поданном на следующий день Муравьев попытался отреагировать на царскую реплику, упоминая о необходимости установить надежное сообщение с Охотско-Камчатским краем, связав эту задачу с решением амурского вопроса. «Сообщения верные и прочные без поселения земледельческого существовать не могут, а между тем доколе р. Амур остается для нас недоступною, сообщения этого остается искать только через Якутскую область и вместе с тем решить давно возникший вопрос о перенесении Охотского порта» Для себя же он ставил более конкретную цель: «Смею думать, что Охотское море и Камчатка, при усиливающейся ныне китовой ловле в ее окрестностях и особенном внимании Европейских морских держав на Восточном океане, не могут уже оставаться чуждыми ближайшего наблюдения и соображений Главного Начальства Восточной Сибири»[10].

Современники считали, что Николай I был заинтересован в том, чтобы двинуть дело вперед, и не случайно Муравьев получил право лично обращаться к императору в важных случаях. Серьезную поддержку новый курс Муравьева получил в Петербурге у вел. кн. Константина Николаевича, руководившего морским ведомством, и министра внутренних дел Л. А. Перовского. Направленный в столицу в качестве доверенного лица, М. С. Корсаков советовал Муравьеву для ускорения решения дел самому приехать в Петербург, добавляя: «Слышал я, что Государь недавно Киселеву[11] сказал: „Пора нам на Камчатку смотреть с настоящей точки зрения, пора видеть пользу, какую можно извлечь из нее…“. Эти слухи меня порадовали», — доносил Корсаков[12]. Но эта поддержка не имела абсолютного характера и инициативы молодого генерал-губернатора наталкивались на существенное противодействие, прежде всего со стороны Министерства иностранных дел и Министерства финансов. Однако получить разрешение на камчатскую поездку оказалось получить из Петербурга не просто и потребовалось вмешательство Л. А. Перовского. Особые надежды при этом возлагались и на поддержку управляющего Морским министерством князя А. С. Меншикова.

Ознакомившись на месте с состоянием дальневосточной политики, Н. Н. Муравьев объявил преступным предшествовавший политический курс: «…в последние 35 лет враждебный дух руководствовал всеми нашими действиями в этой стороне! Обвинять моих предшественников, т.е. генерал-губернаторов Восточной Сибири, было бы не справедливо — но грех Сперанскому, ибо тот, кто собирался быть председателем временного правления, не мог не понимать важности Восточного океана…»[13]. Излагая свой взгляд на будущее Восточной Сибири и значение ее для России в письме вел. кн. Константину Николаевичу 20 февраля 1852 г., Муравьев еще раз подчеркивал, «что главнейшею заботою и занятием здесь правительства должно бы быть обеспечение естественных границ империи, предмет, который, к сожалению, и Сперанским и до него, и после него оставлен был без всякого внимания». Обвинения в невнимании к Дальнему Востоку Муравьев адресовал в первую очередь петербургским властям, «ибо местные в Сибири начальники неоднократно порывались, в меру своих средств и прав ознакомиться с этими любопытными краями»[14]. В подобного рода оценках явно просматривались два важных момента: во-первых, упрек в адрес петербургских политиков, не сознающих значения для России тихоокеанского побережья; во-вторых, попытка подчеркнуть, что региональные власти были и могут быть более предусмотрительны в силу своей лучшей осведомленности. В последнем утверждении сквозила мысль о необходимости Петербургу не только более чутко прислушиваться к мнению местных властей, но и передать им часть политических полномочий.

В условиях ограниченности военных и экономических ресурсов роль России на тихоокеанском побережье должна ограничиваться задачами стратегической обороны, суть которой Муравьев изложил во всеподданнейшем докладе 25 февраля 1849 г, отправленном Николаю I из Иркутска. Главными мотивами активизации дальневосточной политики и возвращения России Приамурского края он считал: во-первых, перспективы развития Восточной Сибири, которые он связывал с установлением удобного сообщения с Тихим океаном, а во-вторых, с возрастающей угрозой в регионе со стороны европейских держав, что может угрожать российским интересам не только на Дальнем Востоке, но представит опасность и для Восточной Сибири. Овладение Амуром может дать англичанам прекрасную возможность для экспансии во внутренние провинции Китая. Чтобы не допустить этого и сохранить позиции России в регионе, Муравьев предлагал: «Если бы вместо английской крепости стала в устье Амура русская крепость, равно как и в Петропавловском порте в Камчатке, и между ними ходила флотилия, а для вящей предосторожности, чтоб в крепостях этих и на флотилии гарнизоны, экипаж и начальство доставляемы были из внутри России, то этими небольшими средствами, на вечные времена было бы обеспечено для России владение Сибирью и всеми неисчерпаемыми ее богатствами…»[15]. Муравьев допускал, что занятие всего левого берега Амура и организация плавания по нему может потребовать много времени и будет зависеть от развития отношений с Китаем и установления новой границы. Но нужно спешить, доказывал он, пока нас не опередили англичане. Одновременно с усилением обороноспособности Камчатки он предлагал занять устье Амура и прилегающую к нему часть Сахалина, хотя бы и с теми же неудобствами сообщения и снабжения их, как и в случае с Камчаткой. Неотложность такой меры он излагал в рапорте Меншикову 1 января 1850 г.: «Нет сомнения, что предварительное занятие устья Амура и северной части Сахалина, без сообщения по Амуру с Нерчинским округом, потребует усиления морских средств наших на Охотском море и в Восточном океане, но издержки эти сторицею покроются не только в будущем времени, но и в настоящее, если только мы воспользуемся принадлежащим нам на Охотском море правом относительно внутренних морей, что отнюдь не противоречило бы конвенциям 1824 и 1825 годов»[16]. Это позволило бы приостановить развитие хищнического китобойного промысла иностранных судов в российских водах.


Случайные файлы

Файл
referat.doc
94595.rtf
55300.rtf
114626.rtf
69265.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.