Большевистская революция как объект осмысления (70938-1)

Посмотреть архив целиком

Большевистская революция как объект осмысления

Головатенко А.

Н.А.Майорова завершает свои "Размышления о некоторых проблемах советской истории" приглашением к дискуссии. Мне хотелось бы воспользоваться этим приглашением и высказать собственные суждения о комплексе проблем, привлекших внимание преподавательницы из Саратова.

Н.А. Майорова пишет о стремлении истолковать события 1917 г. и последующих лет "на основе метода соединения диалектических противоположностей". Более подробно суть этого метода не разъясняется; вероятно, имеется в виду гегельянская диалектика в ее марксистской интерпретации. По крайней мере, ход рассуждений автора и используемая в статье терминология, равно как и прямые ссылки на Маркса, позволяют сделать такое предположение. Не пытаясь оценивать умест-ность и оправданность применения подобного метода к анализу конкретных явлений отечественной истории XX в., обратимся к основным выводам и аргументам автора.

Первая из рассматриваемых в статье проблем связана с интерпретацией октябрьских событий 1917 г. Н.А. Майорова трактует большевистское восстание в Петрограде как государственный переворот, отмечая, что последу-ющие действия захватившей власть партии Ленина уже не подходят под это определение и должны именоваться революцией. Сама По-пытка жестко развести термины "переворот" и "революция" представляется не слишком плодотворной. С XVII в. революциями в европей-ской политической традиции было принято на-зывать именно перевороты, т.е. нелегитимные и насильственные действия, направленные на изменение порядка управления государством (подробнее см.: Нетакалогов Н. От политических ярлыков к историческим терминам // История /приложение к газете "Первое сентября"/. 1994. № 1-2). Глубина и значимости преобразований при этом в расчет не принимались, да и не существует никаких безусловных критериев, позволяющих определить, в какой степени переворот затронул "основы существующей политической и, главное, экономической системы общества". Кстати, выражения "политическая система", "основа политической системы" и т.п. отнюдь не одинаково понимаются в рамках различных политологических концепций; поэтому в большинстве случаев затруднительно выяснить, остаются ли в неприкосновенности упомянутые Н.А. Майоровой основы.

Соглашаясь с автором "Размышлений..." в том, что "грамотное использование терминологии" чрезвычайно важно в любых социологических или историософских построениях, в любых исторических исследованиях, отмечу. что *грамотностью" в данном случае не можёт] считаться воспроизведение дефиниций, хоро-шо знакомых по трудам советских авторов. Мне неоднократно приходилось писать о не-обходимости использовать термины в их традиционном значении и избегать экзотических толкований, возникших в полемическом пылу, изобретенных склонными к парадоксальности мыслителями или придуманных для решения пропагандистских задач (см., например: Гапо-ватенко А. Слова, которые мы выбираем // Русский курьер. 1992. № 2;Он же. Гуманизм: странная судьба загадочного термина // История. 1995. № 21). Не повторяя содержащихся в этих статьях рассуждений, напомню лишь о привычном оценочном отношении к слову "революция", с которым в советском сознании неизменность ассоциировалось нечто хорошее, правильное, прогрессивное переворотом, путчём, мятежом было принято называть менее привлекательные события; для пущей убедительности к существительным добавляли соответствующие эпитеты. В результате Октябрьская революция 1917 г. в России объявлялась "великой", а Октябрьская революция 1956 г. в Венгрии - "контрреволюционным мятежом". Вне подобной системы координат дискуссия о том, были ли организованное большевиками петроградское восстание и последующие акции советского правительства государственным переворотом или революцией, утрачивает всякий смысл.

Остаются, правда, иные вопросы; пожалуй, главный из них - вопрос о том, естественны-ми или надуманными, благодетельными или пагубными оказались социальные изменения, инициированные революцией (переворотом). От выбора ответа зависит и оценка преобразо-ваний; правда, такой ответ не избавляет нас от необходимости помнить о цене, заплаченной за самые что ни на есть органичные, плодо-творные и насущные изменения, но бескров-ность переворота, участие в нем народных масс или легитимный характер реформы не могут служить оправданием для сомнительных социальных экспериментов.

Проблема естественности общественных преобразований не раз уже обсуждалась в научной литературе; читатели нашего журнала, возможно, помнят весьма интересную статью А. Разинкина "Социальная реформа и природа человека" (Преподавание истории в школе. 1991. № 3), в которой намечены некоторые достаточно перспективные пути осмысления этой проблемы. Не пытаясь походя дать ответ на один из сложнейших историософских вопросов, ограничусь лишь одним замечанием. Даже если бы большевики пришли к власти в результате законной процедуры, это ни в коей мере не могло бы служить оправданием их неуемной тяги к социальному переустройству и к реализации утопических проектов (тут уместно вспомнить хрестоматийный пример - со-вершенно легитимную передачу власти в руки лидера немецких нацистов).Я вполне согласен с Н А.Майоровой в том, что октябрьские события 1917 г. следует "квалифицировать ... как социальную революцию, не только перевернувшую Россию, но и наложившую отпечаток на всю историю XX в.", но не могу восприни-мать масштабность преобразований как сви-детельство их закономерности или плодотвор-ности.

Автор "Размышлений о некоторых проблемах советской истории" явно считает социаль-ную революцию делом хорошим и полезным; это априорное оценочное суждение порожда-ет достаточно вольную интерпретацию фактов. Хотелось бы указать на некоторые наиболее существенные неточности, отчасти связанные с реанимацией легенд, бытовавших в совет-ской историографии, отчасти - с некритическим использованием спорных выводов ученых несоветских или постсоветских.

Так, в статье Н.А. Майоровой говорится о том, что II съезд советов "узаконивает результаты восстания, позволяет большевикам править от имени народа, сформировав однопартийное правительство". Это почти дословное воспроизведение вырванных из контекста слов Н.Верта, чья весьма интересная работа "История советского государства. 1900- 1991" (М.: Прогресс, 1992), к сожалению, изобилует небрежными и двусмысленными формулировками. Конечно, съезд советов, не будучи легитимным органом власти, не мог ничего узаконить. Это было к тому же собрание представителей незначительного меньшинства нА-селения, по преимуществу рабочих и солдат; крестьянские депутаты в 1917 г. собирались на собственные съезды (правда, при отсутствии единой процедуры делегирования некоторые представители землепашцев присутствовали и на собраниях депутатов рабочих и солдат); другие сословия и слои общества не имели никакого отношения к советским выборам.

После ухода меньшевиков, правых эсеров, а затем и меньшевиков-интернационалистов оставшиеся депутаты и сами усомнились в полномочиях съезда и даже приняли резолюцию, обвинявшую правых социалистов в "преступной и отчаянной попытке лишить это собрание его представительности". Потом, впрочем, сторонники Ленина и Спиридоновой обрели уверенность в себе и начали принимать декреты; интересно, кстати, что известный "Декрет о мире" был составлен от имени не существовавшего тогда "рабочего и крестьянского правительства" - бывший помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов не проявлял особого внимания к юридическим формальностям.

Вопрос о том, санкционировал ли съезд создание однопартийного правительства, трудно разрешить однозначно. В ночь с 26 на 27 октября съезд избрал Всероссийский центральный исполнительный комитет, который - в соответствии со своим названием - рассматривался и как высший орган исполнительной власти. ВЦИК был составлен из большевиков, левых эсеров и нескольких представителей мелких левых группировок, в том числе меньшевиков-интернационалистов. Однако к этому времени в кулуарах съезда большевики создали Совет народных комиссаров; левые эсе-ры отказались войти в СНК, функции которого тогда были не вполне ясны. Съезд санкциони-ровал создание этого органа, но мало кто из голосовавших догадывался, что речь идет именно о правительстве. Правительством СНК стал de facto, сведя к простой формальности свою подотчетность ВЦИКу.

В статье Н.А. Майоровой присутствуют и иные неточные или неверные утверждения. Некоторые из них давно стали непременными атрибутами мифа о революции. "Штурм" Зимнего, в ходе которого штурмующие не потеря-Ли ни одного человека, - эпизод, разумеется, вымышленный.

Помещичье землевладение существовало в начале века по преимуществу в разгоряченном воображении думских ораторов и в пропагандистских брошюрах социалистов; на самом деле к 1914 г. помещики сохранили в полной собственности от 10 до 20 % (по разным методикам подсчета) тех земель, которые были за-креплены за ними после крестьянской реформы. Остальные сельскохозяйственные угодья перешли в руки новых собственников или вла-дельцев (на условиях долгосрочной аренды) - зажиточных крестьян, сельских капиталистов, банков и т.д.

Не приходится говорить и о "насильственном проведении столыпинской аграрной ре-формы". "Насилие" сводилось ктому, что сель-ским обществам запрещалось препятствовать выделению отрубов, т.е. удерживать в составе общины тех, кто хотел из нее выйти.

Еще одна существенная неточность - упоминание о "мирной антивоенной демонстрации в Петрограде" в июле 1917 г. Вооруженные солдаты и матросы, выведенные на улицы столицы и открыто требующие свержения правительства, вряд ли могут называться мирными демонстрантами. Николай Подвойский, Владимир Невский и другие организаторы этой ак-ции официально именовали ее "вооруженной демонстрацией"; Ленин считал июльские со-бытия несвоевременно предпринятой попыткой восстания.


Случайные файлы

Файл
26456-1.rtf
49400.rtf
143666.doc
MPRAVO2.DOC
5153.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.