Блуменау С.Ф. (70930-1)

Посмотреть архив целиком

Просвещение и проблема истоков Французской революции: современное видение

Блуменау С.Ф.

История книг и чтения, идей и культурных сообществ - одно из важнейших направлений в западной историографии Старого порядка и Французской революции. В этой связи чаще других называют имена Роже Шартье - руководителя исследований в Высшей школе социальных наук, Даниэля Роша, до недавнего времени возглавлявшего кафедру новой истории в университете Париж-1, выдающегося американского ученого Роберта Дарнтона 1. Их сближают не только проблематика, но и некоторые методологические ориентиры. Если представители третьего поколения "Анналов", способствовавшие возникновению массы новых секторов исторического знания, мало задумывались о сведении всего многообразия в цельную картину, что создавало опасность "расколовшейся истории", то упомянутые исследователи тяготеют к синтезу культурных проявлений. Именно такое общее видение обнародовано в книге Р. Шартье "Культурные истоки Французской революции", впервые опубликованной в 1990 г. и переведенной затем на ряд европейских и азиатских языков. В 2001 г. вышло и русское издание работы 2. В труде переплетаются две линии повествования - историографический дискурс и изложение собственно представлений Шартье, основанных на новейших научных данных и оригинальной авторской интерпретации.

В поисках идейных предпосылок Французской революции обычно обращаются к Просвещению. Но педалирование этой связи, как показывает Шартье, таит в себе серьезную опасность. Речь идет о взгляде на Революцию, как непосредственно проистекавшую из Просвещения, которое, в свою очередь, изображается цельным, как мощный таран, направленный на разрушение традиционного общества и монархического государства. Такие, и схожие представления были весьма распространены в историографии; они были характерны и для опубликованных в 1933 г. "Интеллектуальных истоков Французской революции"3 Д. Морне - прямого предшественника Шартье.

Последний убедительно оспаривает подобное видение. О единстве, однородности Просвещения говорить не приходиться: в области философии сталкивались различные взгляды на общественное и политическое устройство. Кроме того, мировоззрение просветителей отличалось от их же конкретных планов перемен. Наконец, Просвещение это не только идеи, но и многие виды деятельности, основанные на заботе о процветании людей - в свете новых представлений о мире. В общем, проступают контуры достаточно сложного явления: мысли и высказывания сочетаются с разного рода практиками; они не собраны воедино, а, напротив, связаны между собой часто слабо или косвенно, а то и вообще противостоят друг другу. Столь зыбкий и противоречивый феномен не мог непосредственно привести к революционному взрыву, а лишь способствовал складыванию условий, делавших его мыслимым (с. 12-15, 24, 27-28, 215).

На этом спор с предшественниками и особенно с Морне не заканчивается, но только начинается. Исходя из предположения о прямой и тесной связи между Просвещением и Революцией, тот подчеркивал, что общественное мнение оказалось завоеванным идеями философов. Шартье же видит в нем не нейтральный и безликий конструкт, который легко заполнить каким-либо содержанием, а живой организм, творчески воспринявший воззрения просветителей.

Отталкиваясь от понятий и категорий, принятых в современной науке, ученый апеллирует к представлениям об "общественном пространстве", не знавшем ни иерархии, ни сословных перегородок, свойственных Франции той поры. В нем люди свободно обменивались мнениями по вопросам, интересующим общество в целом. При этом не существовало запретных для критики зон - будь-то политика или религия. Общественное мнение вырабатывалось посредством печатного слова и в результате обсуждения в культурных институтах (салонах, масонских ложах, других объединениях). Но равенство дискутантов не означало, что к формированию общественного мнения отношение имели все французы или их большинство. Речь шла только о меньшинстве, обладавшем "имуществом и культурой", то есть о публике, отличной от народа, с его переменчивыми настроениями и ментальностью, проникнутой предрассудками. Влияние общественного мнения огромно, хотя оно и не обладает юридически властными функциями, орудиями подчинения и принуждения. С ним вынуждены были считаться и короли, и официальные структуры (с. 28-45,48).

Основным опосредующим звеном между философами и публикой стали книги. Вопрос о том, породило ли Просвещение революционный переворот легко переформулируется в другой: могут ли книги произвести революцию? Именно так называется одна из глав труда Шартье и он глубоко и всесторонне разбирает гипотезу, в пользу которой вроде бы многое говорит. На протяжении XVIII в. сильно выросло число читателей: как показывают посмертные инвентари, с одной стороны, заметно пополнялись библиотеки нотаблей; с другой, - книга сделалась в городе необходимым атрибутом жизни не только мелких лавочников и ремесленников, но и наемных работников. Потребность в чтении удовлетворялась и благодаря возникшим читальням, причем с 1760-х годов книги стали выдавать за умеренную плату и на дом.

Показательно изменение тематических предпочтений. Доля книг религиозного содержания, составлявших половину всей печатной продукции в конце XVII в., неуклонно снижалась и накануне революции упала до 10%. И, наоборот, нарастающий успех имели научные трактаты и книги по искусству, число которых удвоилось по сравнению с 1720 годом.

Закономерен интерес историков к судьбам философских текстов, ведь именно они отождествляются с Просвещением прежде всего. Часто эти работы не получали официального разрешения на публикацию, издавались за рубежами страны и подпольно распространялись во Франции. Не случайно термин "философические книги" стал синонимом запрещенных изданий. Впрочем, к последним относились не только труды мыслителей, но и злободневные политические памфлеты, и даже порнографические опусы. Не только неприятие со стороны властей объединяло всю эту литературу, но и отсутствие четких границ между столь казалось бы разными жанрами: в порнографические тексты вклинивались философские рассуждения, а идеи просветителей, порой, выражались в непристойных образах. Сближал и успех у читателей: хотя подобные книги из-за риска издателей и продавцов стоили в 2 раза дороже других, они "жадно поглощались" публикой. Такое широкое распространение литературы, развенчивавшей традиционные ценности и существующий политический порядок, как будто подтверждает тезис, что книги подготавливали почву для революции. К схожему выводу приходит крупнейший современный знаток истории издательского дела той поры Р. Дарнтон. При этом он полагает, что главный удар по монархии нанесли не шедевры Просвещения, а пасквили, вышедшие из под пера литературных париев, разоблачавшие пороки двора, произвол и коррупцию власть имущих4.

Но Шартье вообще критически воспринимает утверждение о неразрывной связи между напором обличительной литературы и падением авторитета монархии. Ведь чтение одних и тех же книг не приводило к тождеству взглядов читателей. Руссо высоко ценили и плебеи, и аристократы, и буржуа, в том числе, и политические враги: революционеры и контрреволюционеры. В библиотеках эмигрантов, конфискованных революционными властями, находили немало трудов этого мыслителя. Противники революции, заточенные в тюрьмах, нередко перечитывали книги просветителей, ту же Энциклопедию.

Шартье терзают и другие сомнения относительно роли книги в формировании революционных настроений в обществе. Они связаны с изменившейся практикой чтения. Рост в 4 раза на протяжении XVIII в. объемов печатной продукции, часть которой - памфлеты, пасквили - имело смысл читать только немедленно, поскольку они быстро теряли актуальность, диктовал иной подход к книге. Чтение перестало быть священнодействием, превратившись в будничное занятие. Безграничное доверие читателей к книге уступило место изначально критической позиции. "Читать - еще не значит верить", - афористично и убедительно заключает автор (с. 93).

Таким образом, Шартье считает натяжкой выводить мнения людей из круга их чтения, как это часто делалось в историографии. Сам он склоняется к тому, чтобы поменять местами обозначенные причину и следствие. Выдвигается гипотеза: "отход от государя, монархии и прежнего порядка - не результат хождения "философических книг", а, наоборот, залог их успеха" (с. 217). Иначе говоря, умонастроения претерпели решающие изменения до подъема критической литературы, и именно произошедшие ранее сдвиги в сознании вызвали жгучий интерес к ней.

Первостепенное внимание автора привлекают перемены в религиозной сфере, так много значившей в ту пору. Он подчеркивает, что падение авторитета церкви, обычно увязываемое с критикой просветителей, в действительности вызвано длительным, глубинным процессом утраты религией стержневого значения в системе общественных ценностей и выдвижения на ее место государственных интересов. Уже с XVI в. политика подчиняет себе и использует религию, не затрагивая при этом культа и его обрядов. Во второй половине XVIII в. легко обнаружим приметы дехристианизации - равнодушия и скептицизма по отношению к вере: от роста внебрачных рождений до слабой притягательности сана священника, а тем более пострига в монахи.

Шартье настаивает, что антиклерикальные настроения распространились по всей стране. Франция первой вступила на этот путь, в то время как в сопредельных районах соседних государств позиции религии к концу века практически не пошатнулись. И хотя ученый вынужден констатировать крепость веры в Эльзасе и Лотарингии, он все же заключает, что "освобождение от церковного влияния при всей своей неравномерности и контрастах... полностью преобразило Францию последней трети XVIII века" (с. 121).


Случайные файлы

Файл
103749.rtf
47180.rtf
109001.rtf
12918-1.rtf
73780-1.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.