Программа, идеология, тактика. Устав партии Эсеров (22527-1)

Посмотреть архив целиком

Программа, идеология, тактика. Устав партии Эсеров

Вопрос о программе начал обсуждаться в эсеровской среде еще ле­том 1902 г., а ее проект (четвертый вариант) был опубликован лишь в мае 1904 г. в № 46 “Революционной России”. Проект с незначитель­ными изменениями был утвержден в качестве программы партии на ее первом съезде в начале января 1906 г. Эта программа оставалась главным документом партии на протяжении всего ее существования. Основным автором программы был главный теоретик партии В. М. Чернов.

Эсеры являлись прямыми наследниками старого народничества, сущность которого составляла идея о возможности перехода России к социализму некапиталистическим путем. Однако в народническую доктрину об особом пути России к социализму эсеры внесли суще­ственные коррективы, обусловленные теми изменениями, которые произошли как в России, так и в мировом социалистическом движении к началу XX в. Отвергнув марксистский принцип материалистического монизма, считавший уровень развития производительных сил за “пер­вопричину”, “конечный счет” всех других общественных явлений, ав­торы программы придерживались при ее составлении метода эмпириокритицизма, сводившегося к выявлению взаимозависимости и функциональных связей между всей совокупностью фактов и явлений. В эсеровской программе можно выделить четыре основных блока. Первый из них посвящен анализу тогдашнего капитализма; второй — противостоящему ему международному социалистическому движению; в третьем — давалась характеристика своеобразных условий развития социалистического движения в России; в четвертом — обосновывалась конкретная программа этого движения с последовательным изло­жением пунктов, затрагивавших каждую сферу общественной жизни: государственно-правовую, хозяйственно-экономическую и культурную.

При анализе капитализма особое внимание обращалось на соот­ношение его отрицательных (разрушительных) и положительных (созидательных) сторон. Этот пункт был одним из центральных в эсе­ровской экономической доктрине. Отрицательные стороны связывались с функцией “собственно капиталистической формы эксплуатации производительных сил”, а положительные — с функцией “самого со­держания”, т. е. с ростом самих производительных сил. Соотношение этих сторон считалось более благоприятным в области индустрии и в индустриально развитых странах и менее благоприятным — в зем­леделии и в аграрных странах. Согласно этой теории, чем бла­гоприятнее было названное соотношение, тем более творческую, созидательную роль играет капитализм, тем активнее он обобщест­вляет производство, подготавливает материальные предпосылки для будущего социалистического строя, содействует развитию и объединению промышленного пролетариата. Российский капитализм, по мнению эсеров, характеризовался наименее благоприятным соот­ношением “между творческими, исторически прогрессивными и тем­ными, хищнически-разрушительными тенденциями”. В российской деревне разрушительная роль капитализма считалась преобладающей. Как нетрудно заметить, старонародническая догма о регрессивности капитализма в России в итоге не отрицалась, а лишь корректирова­лась, ее применимость сужалась областью земледелия.

И группировка социальных сил в стране определилась, как считали эсеры, неблагоприятным соотношением положительных и отрицатель­ных сторон капитализма, существованием самодержавно-полицейского режима, сохранением патриархальности. В отличие от социал-демок­ратов эсеры видели в этой группировке не три, а два лагеря. Один из них, под эгидой самодержавия, объединял дворянство, буржуазию и высшую бюрократию, другой — промышленный пролетариат, тру­довое крестьянство и интеллигенцию.

Дворянско-землевладельческий класс определялся как первая и главная опора русского самодержавия. Он сохранял за собой все былые привилегии первенствующего сословия, за исключением права владеть живыми душами. Тем не менее в пореформенный период почва постоянно ускользала из-под его ног. Он терял свое основное богатство — землю, уменьшалась его численность, падала, его роль в экономике, культуре, идейной жизни общества. Лучшие, более или менее прог­рессивно настроенные его представители уходили из этого класса” В его среде приобретали все больший политический вес крайне реакционные элементы, так называемые “зубры”. Дворянско-земле-владельческий класс все более превращался в “почетных государст­венных нахлебников и приживальцев”, становился объектом презрения и ненависти общественных сил, стремившихся к переменам. Чувствуя свою историческую обреченность, он все теснее льнул к деспотической власти, поддерживал и вдохновлял ее реакционную политику.

Принадлежность к вышеназванному, первому, лагерю буржуазии, ее консервативность эсеры объясняли прежде всего ее сравнительной исторической молодостью, политической незрелостью и особенностями происхождения. В Европе абсолютизм был во многом обязан буржу­азии своей победой над феодализмом; в России же, наоборот, бур­жуазия всем была обязана абсолютизму: ни в одной стране, кроме России, правительственная политика “фабрикации фабрикантов” не достигала столь большого размаха. Буржуазия была поистине баловнем власти. Ей предоставлялись различные привилегии: субсидии, пособия, вывозные премии, гарантии доходности, казенные заказы, пок­ровительственные пошлины и т. д. С самого своего зарождения российская буржуазия отличалась чрезмерной концентрированностью, что служило основой для появления у нее олигархических тенденций, вело к обособлению ее в особый, замкнутый, оторванный даже от мел­кой бужуазии социальный слой.

Синдицирование промышленности, пришедшее вместе с иностран­ным капиталом, укрепило связи организаций буржуазии с правитель­ством. На экспертизу и заключение этих организаций нередко передавались правительственные законодательные предположения. Таким образом, у торгово-промышленной верхушки было некоторое подобие своей “неписаной конституции”, которая в экономическом плане была даже выгоднее, чем конституция для всех. Этими обсто­ятельствами во многом объяснялся аполитизм этого слоя, стремление не конфликтовать с правящим режимом. Сказывалось и то, что внут­ренний рынок был сравнительно узким. На внешнем рынке российский капитал не мог свободно конкурировать с капиталом развитых стран. На новых территориях он мог чувствовать себя спокойно лишь тогда, когда они оказывались в составе Российского государства, под защитой его высоких таможенны пошлин. Империалистические же аппетиты российской буржуазии могли быть осуществлены только военной мощью самодержавия. Консервативность русской буржуазии опреде­лялась и тем, что очень активно вел себя пролетариат, выступавший к тому же с самого начала под социалистическим знаменем.Опорой самодержавия, его непосредственным воплощением явля­лась высшая бюрократия. Она не была чуждой ни для дворянства, ни для буржуазии. Ее элитарный слой сливался с земельной аристок­ратией. Буржуазия, хорошо понимая значение “личной унии”, широко привлекала в правление своих предприятий, особенно крупных, акционерных, титулованных лиц, занимавших высокие посты в бю­рократической верхушке. При таком раскладе сил, учитывая ине­ртность и инфантильность, преобладавшие в среде дворянства и буржуазии, роль опекуна-диктатора играло самодержавие.

Для эсеров основным принципом деления общества на классы явля­лось не отношение к собственности, а источник дохода. В итоге в одном лагере оказывались те классы, для которых таким источником служила эксплуатация чужого труда, а в другом — классы, живущие своим тру­дом. К последним относились пролетариат, трудовое крестьянство и трудовая интеллигенция.

Крестьянство являлось предметом особого внимания эсеровской теории и практики, так как по своей численности и экономическому значению оно было, по мнению эсеров, “немного не всем”, в то время как по своему правовому и политическому положению — “чистым ничем”. “Все его отношения с внешним миром,— считал Чернов,— были окрашены в один цвет — данничества”. Впрочем, положение кре­стьянства было действительно настолько тяжелым, что признавалось всеми. Эсеровская оригинальность заключалась не в оценке положения крестьянства, а прежде всего в том, что эсеры в отличие от марксистов не признавали крестьянские трудовые хозяйства мелкобуржуазными; эсеры не разделяли догму, что крестьянство может прийти к соиализму только через чистилище капитализма, через диффе­ренциацию на буржуазию и пролетариаты. Эсеры унаследовали в своей теории положения классиков народнической экономической теории об устойчивости крестьянских хозяйств, об их способности противостоять конкуренции со стороны крупных хозяйств. Эти постулаты и являлись исходными в эсеровской теории некапиталистической эволюции тру­дового крестьянства к социализму.

Упрощенным является распространенное в марксистской литера­туре мнение о том, что якобы эсеры, подобно старым народникам, считали крестьян социалистами по природе. В действительности эсеры лишь признавали, что “общинно-кооперативный мир деревни выра­батывал в ней своеобразное трудовое правосознание, легко смыкаю­щееся с идущей от передовой интеллигенции проповедью аграрного социализма”. На этом представлении основывался пункт эсеровской программы о необходимости пропаганды социализма не только среди пролетариата, но и крестьянства.

Каким же виделся эсерам российский пролетариат? Они прежде всего отмечали, что но сравнению с голью и нищетой деревни городские рабочие жили лучше, но их уровень жизни был гораздо ниже, чем западноевропейского пролетариата. Российские рабочие не имели гражданских и политических прав; отсутствовали и законы, предус­матривавшие улучшение их положения. В связи с этим любые вы­ступления экономического характера приводили, как правило, к столкновению с властями, перерастали в политические. Поскольку у рабочих не было легальных профессиональных организаций, руковод­ство выступлениями рабочих осуществляли, как правило, нелегальные партийные организации.






Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.