Политологический плюрализм второй половины XVIII века (14687-1)

Посмотреть архив целиком

Политологический плюрализм второй половины XVIII века.

1. Возведенная на престол взбунтовавшейся гвардией (1762) Екатерина II более тридцати лет правила Россией, оставив по себе память не только «лицемерного тирана», но и «философа на троне» - мудрой, просвещенной монархини. Эпоха ее царствования по своей значимости не уступает петровской. Она и сама желала видеть себя прямой наследницей «величия и дел Петровых», неустанно предаваясь самой широкой и разнообразной реформаторской деятельности.

Императрицу прежде всего интересовало российское законодательство. Ее не устраивал старый законодательный материал, накопившийся со времени Уложения царя Алексея Михайловича. Она хотела создать новое законодательство, а не приводить старое в систему. Это определялось ее европоцентристским подходом к России. В составленном ею «Наказе» говорилось: «Россия есть Европейская держава. Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чужих областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал». Как видно, Екатерина считала чуждыми, наносными те нравы, которые царили в древней Руси; поэтому их следовало как можно скорее переделать на европейский лад, чтобы и в России восторжествовали общеевропейские начала.

Самое радикальное преобразование, которое намечала монархиня, предполагало отмену крепостного права. Проект такой реформы содержался в подготовительных записках к «Наказу»: с одной стороны, отмечалось, что «противно христианской религии и справедливости делать рабов из людей, которые все получают свободу при рождении», а с другой - предлагался «способ» освобождения крестьян: «поставить, что как только отныне кто-нибудь будет продавать землю, все крепостные будут объявлены свободными с минуты покупки ее новым владельцем, а в течение сотни лет все или по крайней мере большая часть земель меняют хозяев, и вот народ свободен». Это положение не сохранилось в окончательной редакции «Наказа», однако следы его отчетливо проступают в других статьях законодательного памятника. Так, в ст. 254 говорится о необходимости ограничения рабства законами, а в ст. 269 осуждаются помещики, переводящие свои деревни на денежный оброк, не заботясь о том, «каким способом их крестьяне достают им деньги». Эта мысль развивается в ст. 277, где резко отвергается точка зрения, согласно которой «чем в большем подданные живут убожестве, тем многочисленнее их семьи» и «чем больше на них наложено дани, тем больше приходят они в состояние платить оные». По мнению Екатерины, «они суть два мудрования, которые всегда пагубу наносили и всегда будут причинять погибель самодержавным государствам ».

Екатерина не сомневалась, что в России может быть только самодержавное правление. Это она обусловливала, во-первых, тем, что никакая другая власть, кроме самодержавной, «не может действовать сходно с пространством толь великого государства» (ст. 9) и, во-вторых, что «всякое другое правление не только в России было бы вредно, но и вконец разорительно» (ст. 11). Императрица старательно внушает мысль, что многовластие не выгодно как с геополитической, так и экономической точки зрения. Государству проще содержать одного монарха, нежели многих правителей, тем более что «предлог» самодержавного правления - не ограничение «естественной вольности» людей, а их счастье, общее благо.

Конечно, все это было «только на бумаге, которая все терпит», - по словам самой же Екатерины. На практике все шло по налаженной колее: вводилось «рабство» на Украине, дарились фаворитам десятки тысяч «душ», повсюду царило самое низменное «ласкательство» и тиранство.

Наряду с этим, однако, росло и ширилось сословие русской интеллигенции, воспитанной на традициях европеизма, упрочивалось торжество либеральных идей и гуманизма. Это было время размежевания политических сил и зарождения основных идеологических течений, которые получат самое широкое развитие в посталександровскую эпоху. В первую очередь это относится к таким направлениям, как правовой либерализм, дворянский консерватизм и демократический радикализм. Именно тогда уже на век вперед просматривалось будущее России.

2. Правовой либерализм: Я.П.Козельский (1728-1794).

У его истоков стоит Козельский, крупнейший теоретик русской политологии XVIII в. В нем много общего с Крижаничем и Татищевым. Подобно им, он крайне неприязненно относится к макиавеллизму. Заявляя о неприемлемости «безбожного совета» флорентийского мыслителя, он называет «слабой политику», которая под видом «спасения множества» приносит в жертву хотя бы одного человека. «...Это не политика, а недостаток политики», - утверждает он. Подлинная политика должна не только укреплять благополучие общества, но и содействовать возвышению личности, ее нравственному «полированию». «Политика, - пишет Козельский, - есть наука производить праведные намерения самыми способнейшими и праведными средствами в действо». Она самым тесным образом смыкается с этикой и юриспруденцией, входя в состав практической философии. Познание политики столь же необходимо каждому человеку, как и познание природы вещей.

В зависимости от направленности политики Козельский разделяет ее на две части: частную и начальственную. В первой своей ипостаси политика есть «искусство» добродетельного поведения «в рассуждении других людей». Здесь особенно важно знание человеческих качеств. Они отчасти зависят от врожденного темперамента, но в большей степени формируются окружающей средой и воспитанием. Разумный человек почитает доброе и отвращается от худого. Однако не все люди имеют верные представления о добре и зле. Отсюда их заблуждения и ошибки, и долг философов - помочь им в искании правильной личной политики.

Второго рода политика относится к компетенции власти. «Начальствующим особам» вменяется в обязанность «управлять своими подчиненными так, чтобы они их любили и почитали». А это достигается прежде всего неустанной заботой о благосостоянии государства и его «наружной безопасности». Если первое держится «на двух подпорках» - добронравии и трудолюбии граждан, то для достижения второго необходимо, во-первых, «как можно меньше» зависеть от других государств, во-вторых, «иметь доброе и справедливое... обхождение с другими народами» и, наконец, в-третьих, всегда содержать «себя в вооруженном состоянии». Такое сочетание добродетели и силы, полагает Козельский, открывает одним народам путь к доброй взаимности и полезному общению, а других удерживает от чрезмерных притязаний и опрометчивых действий.

В рамках начальственной политики ставится и вопрос о формах государственного правления. Симпатии Козельского явно на стороне республиканской системы: «В республиканском правлении общая польза есть основание всех человеческих добродетелей и законодательств». Законы в республиках устанавливает сам народ, причем таким образом, «чтоб при всяком худом приключении одного гражданина чувствовало и участие принимало в том целое общество...». Подобное невозможно в монархических государствах, основанных на неравенстве состояний, приводящем к утеснению одних и раболепству других.

Однако Козельский не до конца последователен: хотя он признает, что «в самовластных правлениях трудно или и не можно быть добродетельным людям», тем не менее допускает и существование «совершенной монархии», утвержденной на «справедливых законах». Но откуда эти законы могут взяться, если монархическая система не располагает к добродетельным поступкам? По мнению Козельского, это может быть достигнуто с помощью воспитания людей на принципах должностного соответствия, т.е. полезности обществу. Здесь необходимо принимать в расчет «их темпераменты, воспитание, качество разума, качество духа и качество сердца». Правильное определение человека в должности укрепляет его трудолюбие, которое «не допускает заражаться пороками». Так постепенно и в самодержавном государстве начнет увеличиваться число добродетельных людей, и когда их станет больше, чем порочных, «тогда уж и порокам весьма трудно будет усиливаться, и порочные люди будут поневоле стараться быть добродетельными», тем более, если с ними поступать так, как «иудеи с прокаженными». Козельский выражает надежду, что это «много споспешествовать может твердости к благополучию правительства», т.е. облагорожению самодержавной власти.

Нет необходимости останавливаться на разборе этой административно-моралистической утопии: она навеяна просветительскими иллюзиями и представляет собой чисто исторический интерес. Другое дело - идеи Козельского о республиканизме. Русский мыслитель впервые ставит вопрос о выборе между монархией и республикой, развеяв тем самым представление о нерасторжимости путей развития российской государственности с монархическим правлением, самодержавием.

Намеченная в самых общих чертах критика самодержавия в трактате Козельского достигает обличительного пафоса в «Рассуждении о непременных государственных законах» Д.И.Фонвизина (1745-1792). В этом сочинении дана едва ли не самая резкая оценка российской действительности. Фонвизин исходит из того, что всякая форма публичной власти должна быть устроена «сообразно с физическим положением государства и моральным свойством нации». Однако не такова Россия. Государство, не имеющее себе равных по обширности пространства; государство, славное своим многочисленным и храбрым воинством; государство, «дающее чужим землям царей», - это государство не имеет до сих пор ни разумного устроения, ни справедливого законодательства. В нем «люди составляют собственность людей» и «знатность... затмевается фавером». Оно не обрело даже своей окончательной формы: это «государство не деспотическое, ибо нация никогда не отдавала себя государю в самовольное ею управление... не монархическое, ибо нет в нем фундаментальных законов; не аристократия, ибо верховное в нем правление есть бездушная машина, движимая произволом государя; на демократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкаясь во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства». Так безотрадно выглядит картина российской государственности, изображенная Фонвизиным. Тем не менее будущее России представляется ему только в монархической перспективе. Он выступает за просвещенную монархию, ограниченную в целях «общия безопасности посредством законов непреложных», т.е., собственно, конституции. Добродетельный и просвещенный государь, на его взгляд, должен прежде всего «делать людей способными жить под добрым правлением». Для этого вовсе не требуются особые именные указы и постановления. «Здравый рассудок и опыты всех веков показывают, что одно благонравие государя образует благонравие народа».' Он судит народ, а народ, в свою очередь, судит его правосудие. И только честность монарха служит порукой истинности его законов. Он - «добрый муж» и «добрый хозяин», и все самодержавие его держится на одной любви к нему подданных. Фонвизину, как видим, не удалось избежать общей участи всех просветителей - огосударствления морали, возведения ее в ранг политического ритуала. Отстаиваемая им идея подражания монарху, вдохновлявшая еще Симеона Полоцкого, как нельзя лучше демонстрирует неразвитость раннелиберального правосознания, смешение в нем законодательной нормы и нравственного идеала.


Случайные файлы

Файл
85020.rtf
11903-1.rtf
110398.rtf
57696.rtf
114275.rtf




Чтобы не видеть здесь видео-рекламу достаточно стать зарегистрированным пользователем.
Чтобы не видеть никакую рекламу на сайте, нужно стать VIP-пользователем.
Это можно сделать совершенно бесплатно. Читайте подробности тут.